Неточные совпадения
Человеческое общество не муравейник, и не допустит человеческая
свобода, которая влечет к
тому, чтобы «по своей глупой воле пожить», превращения общества в муравейник.
И это связано было с
тем, что в центре его антропологического сознания заложена идея
свободы.
Тема о человеке и его судьбе для Достоевского есть прежде всего
тема о
свободе.
То, что называли «жестокостью» Достоевского, связано с его отношением к
свободе.
Весь мировой процесс есть задание
темы о
свободе, есть трагедия, связанная с выполнением этой
темы.
Человек начинает с
того, что бунтующе заявляет о своей
свободе, готов на всякое страдание, на безумие, лишь бы чувствовать себя свободным.
И вместе с
тем человек ищет последней, предельной
свободы.
Когда мы говорим, что человек должен освободить себя от низших стихий, от власти страстей, должен перестать быть рабом самого себя и окружающего мира,
то мы имеем в виду вторую
свободу.
И не должно ли искать разрешения вековечной
темы о
свободе в
том, что Христос не только Истина, которая дает
свободу, но и Истина о
свободе, свободная Истина, что Христос есть
свобода, свободная любовь.
Первую
свободу, как
свободу формальную, склонны отрицать
те, которые уже знают Истину и
свободу в Истине.
Но нужны ли, дороги ли Богу
те, которые придут к Нему не путем
свободы, не опытным узнанием всей пагубности зла?
Если нет у
свободы содержания, предмета, нет связи человеческой
свободы со
свободой божественной,
то нет и
свободы.
Остается лишь восстановление загубленной
свободы в Истине,
то есть во Христе.
Христос и есть последняя
свобода, не
та беспредметная, бунтующая и самозамыкающаяся
свобода, которая губит человека, истребляет его образ, но
та содержательная
свобода, которая утверждает образ человека в вечности.
Достоевский не принимает ни
того рая, в котором невозможна еще
свобода духа, ни
того рая, в котором она уже невозможна.
Свобода человеческого духа,
свобода религиозной совести отрицается
теми, которые шли путями своеволия.
Те, которые пошли путями своеволия и самоутверждения, которые направили свою
свободу против Бога, не могут сохранить
свободу, они неизбежно приходят к ее попиранию.
Революция совершается не во имя
свободы, а во имя
тех же начал, во имя которых пылали костры инквизиции, во имя «тысячи миллионов счастливых младенцев».
Но, если ложная
свобода переходит в «безграничный деспотизм», совершенное истребление
свободы,
то и ложное равенство должно привести к неслыханному неравенству, к тираническому господству привилегированного меньшинства над большинством.
Если нет
свободы как последней тайны миротворения,
то мир этот с его муками и страданиями, со слезами невинно замученных людей не может быть принят.
«Эвклидов ум» бессилен разрешить
тему о
свободе.
Те, которые отрицают у него
свободу духа, отрицают и Бога, и наоборот.
И
те, которые отвергают Бога и
свободу человеческого духа, стремятся к превращению мира в такой рациональный механизм, в такую принудительную гармонию.
Тему о
свободе Достоевский трактует динамически, а не статически, его
свобода все время находится в диалектическом движении, в ней раскрываются внутренние противоречия, и она переходит из одного фазиса в другой.
Мы еще увидим, что диалектика о
свободе достигает у Достоевского своего завершения в «Легенде о Великом Инквизиторе», в которой концентрируются все
темы, соединены все нити.
С
темой о
свободе связана у Достоевского
тема о зле и преступлении.
Но отвергнуть
свободу на
том основании, что она может породить зло, значит породить зло еще большее.
Если человек есть лишь пассивный рефлекс внешней социальной среды, если он не ответственное существо,
то нет человека и нет Бога, нет
свободы, нет зла и нет добра.
Тема эта ставится испытанием человеческой
свободы.
Тот, кто в своеволии своем не знает границ своей
свободы, теряет
свободу,
тот становится одержимым «идеей», которая его порабощает.
В творчестве Достоевского есть лишь одна
тема — трагическая судьба человека, судьба
свободы человека.
Для сохранения
свободы, для сохранения личности необходимо смирение перед
тем, что выше твоего «я».
Подобно
тому, как человек, преступивший в своеволии своем границы дозволенного, теряет свою
свободу, и народ, в своеволии своем преступивший границы дозволенного, теряет свою
свободу.
Представители религии социализма «ставят в заслугу себе и своим, что наконец-то они побороли
свободу и сделали так для
того, чтобы сделать людей счастливыми».
Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти
того, кому бы передать поскорее
тот дар
свободы, с которым это несчастное существо рождается».
В ней сходятся все нити и разрешается основная
тема,
тема о
свободе человеческого духа.
«Эвклидов ум» неизбежно должен прийти к системе Великого Инквизитора,
то есть к созданию муравейника на началах необходимости, к уничтожению
свободы духа.
То же начало лежит в основании католической инквизиции и принудительного социализма,
то же неверие в
свободу духа, в Бога и человека, в Богочеловека и Богочеловечество.
И Великий Инквизитор обвиняет Христа в
том, что, обременив людей непосильной
свободой, Он поступил как бы не любя их.
«Вместо
того, чтобы овладеть
свободою людей, Ты увеличил им ее еще больше.
Для счастья людей необходимо успокоить их совесть,
то есть отнять от них
свободу выбора.
Лишь немногие в состоянии вынести бремя
свободы и пойти за
Тем, который «возжелал свободной любви человека».
Великий Инквизитор печется о
тех многих, неисчислимых, как песок морской, которые не могут вынести испытания
свободы.
Великий Инквизитор говорит Христу
то, что социалисты обычно говорят христианам: «
Свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою.
Но если камни и могут быть превращены в хлебы,
то страшной ценой — утери
свободы человеческого духа.
Но царство мира сего достигается все
тем же путем, путем отречения от
свободы духа.
Тот же дух горной
свободы,
та же головокружительная высота,
тот же аристократизм духа.
Воля к власти лишает
свободы и
того, кто властвует, и
тех, над кем властвуют.
Но он не учил
тому, как стяжать себе
свободу духа, нравственную и духовную автономию, как освободить себя и народ свой от власти низших стихий.
Но если Достоевский не может быть учителем духовной дисциплины и духовного пути, если «достоевщина», как наш психологизм, должна быть в нас преодолена,
то он остается в одном отношении учителем — он учит через Христа открывать свет во
тьме, открывать образ и подобие Божие в самом падшем человеке, учит любви к человеку, связанной с уважением к его
свободе.
Она поручила свое дитя Марье Егоровне, матери жениха, а последнему довольно серьезно заметила, чтобы он там, в деревне, соблюдал тонкое уважение к невесте и особенно при чужих людях, каких-нибудь соседях, воздерживался от
той свободы, которою он пользовался при ней и своей матери, в обращении с Марфенькой, что другие, пожалуй, перетолкуют иначе — словом, чтоб не бегал с ней там по рощам и садам, как здесь.
Неточные совпадения
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; // Явились вместе, и никто // Не вздумал им пенять на
то: // Имеет сельская
свобода // Свои счастливые права, // Как и надменная Москва.
Кровь Чичикова, напротив, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб набросить узду на все
то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять на
свободе.
Ведь она хлеб черный один будет есть да водой запивать, а уж душу свою не продаст, а уж нравственную
свободу свою не отдаст за комфорт; за весь Шлезвиг-Гольштейн не отдаст, не
то что за господина Лужина.
По крайней мере, он мог бы злиться на свою глупость, как и злился он прежде на безобразные и глупейшие действия свои, которые довели его до острога. Но теперь, уже в остроге, на
свободе, он вновь обсудил и обдумал все прежние свои поступки и совсем не нашел их так глупыми и безобразными, как казались они ему в
то роковое время, прежде.
А если огонь не угаснет, жизнь не умрет, если силы устоят и запросят
свободы, если она взмахнет крыльями, как сильная и зоркая орлица, на миг полоненная слабыми руками, и ринется на
ту высокую скалу, где видит орла, который еще сильнее и зорче ее?.. Бедный Илья!