Неточные совпадения
Поистине в Достоевском
есть что-то от Гераклитова
духа.
Его творчество
есть знание, наука о
духе, Миросозерцание Достоевского прежде всего в высшей степени динамическое, и в этой динамичности я и хочу его раскрыть.
Но во всех этих подходах, что-то приоткрывавших в Достоевском, не
было конгениальности его целостному
духу.
Для познания Достоевского в познающем должно
быть родство с предметом, с самим Достоевским, что-то от его
духа.
Достоевский и
был глашатаем совершающейся революции
духа.
Достоевский
был глашатаем совершающейся революции
духа, он весь в огненной динамике
духа, весь обращен к грядущему.
Толстой никогда не
был революционером
духа, он художник статически устоявшегося быта, обращенный к прошлому, а не будущему, в нем нет ничего пророческого.
У нас никогда не
было ренессансного
духа и ренессансного творчества.
Есть великая радость в чтении Достоевского, великое освобождение
духа.
Эпилепсия Достоевского не
есть поверхностная его болезнь, в ней открываются самые глубины его
духа.
И вся сложность фабул, вся бытовая множественность действующих лиц, сталкивающихся в страстном притяжении или отталкивании, в вихре страстей
есть лишь отображение судьбы единого человеческого
духа во внутренней его глубине.
Свобода у Достоевского
есть не только христианское явление, но и явление нового
духа.
Человек должен
был пройти через выпадение из принудительного миропорядка, должен через свободу своего
духа провести миропорядок.
Три искушения, которыми искушал дьявол Христа в пустыне, направлены
были против свободы человеческого
духа, свободы человеческой совести.
Сам же он в своей религии свободы
духа выходит за пределы исторического православия и католичества, он обращен к грядущему, в его откровениях о свободе
есть что-то пророческое.
Тайный помысел, не всегда доходящий до человеческого сознания, направленный к отрицанию бытия нашего ближнего,
есть уже убийство в
духе, и человек ответствен за него.
Человеческая душа
есть прежде всего мужской
дух.
Женственное начало
есть лишь внутренняя тема в трагедии мужского
духа, внутренний соблазн.
В своем творчестве Достоевский раскрывает трагический путь своего мужского
духа, который
был для него путем человека.
Они
были активны по внешним жестам, но пассивны по состоянию своего
духа, отдавались во власть стихийных
духов.
Он
был революционером
духа в каком-то более глубоком смысле слова.
Большие люди, люди
духа, обычно ведь стояли вне такой борьбы и не могли
быть причисленными ни к какому лагерю.
Социализм
есть явление
духа.
У Достоевского, уж конечно,
была более радикальная вражда к «буржуазному»
духу, чем у социалистов, которые целиком в плену у этого
духа.
Внутренняя основа социализма
есть неверие в Бога, бессмертие и свободу человеческого
духа.
Свободное существо предпочитает страдать и нуждаться в хлебе насущном, чем лишиться свободы
духа, чем
быть порабощенным хлебом земным.
Свобода человеческого
духа есть и свобода зла, а не только добра.
В «Дневнике писателя» Достоевский говорит: «Франция и в революционерах Конвента, и в атеистах своих, и в социалистах своих, и в теперешних коммунарах своих — все еще в высшей степени
есть и продолжает
быть нацией католической вполне и всецело, вся зараженная католическим
духом и буквой его, провозглашающая устами самых отъявленных атеистов своих Libеrté, Еgаlité, Frаtеrnité — оu lа mоrt, т. е. точь-в-точь, как бы провозгласил это сам папа, если бы только принужден
был провозгласить и формулировать libеrté, еgаlité, frаtеrnité католическую — его слогом, его
духом, настоящим слогом и
духом папы средних веков.
Также и в восточном православии
были соблазны и уклоны византийской цезаристской идеи, и не
было в нем той свободы
духа, которую проповедовал Достоевский в христианстве.
В его отношении к Европе сказывается всечеловечность русского
духа, способность русского человека переживать все великое, что
было в мире, как свое родное.
Все внешнее всегда
есть лишь выражение внутреннего, лишь символ
духа.
«Будто в западниках не
было такого же чутья русского
духа и народности, как в славянофилах?» «Мы хотели только заявить о несколько мечтательном элементе славянофильства, который иногда доводит его до совершенного неузнания своих и до полного разлада с действительностью.
Противоположение России и Европы для многих русских писателей и мечтателей
было лишь противоположением двух
духов, двух типов культуры,
было лишь формой духовной борьбы с тенденциями современной цивилизации, угашающей
дух.
И вот является соблазн думать, что эта мировая тенденция современной цивилизации не имеет власти над Россией и русским народом, что мы другого
духа, что она
есть лишь явление Запада, народов Европы.
Борьба двух
духов, двух типов культуры религиозной и безрелигиозной цивилизации всегда
была имманентной самой Западной Европе, она велась на европейской почве.
Все явление Ницше, с его страстной мечтой о трагической, дионисической культуре,
было страстным и болезненным протестом против торжествующего
духа европейской цивилизации.
Но нельзя
было сделать отсюда того вывода, что в России не
будет побеждать эта мировая тенденция современной цивилизации, этот безрелигиозный
дух, что
дух не пойдет и у нас на убыль.
Дух и культуру я не только сближаю, но отождествляю, ибо культура всегда духовна по своей природе, не духовной может
быть лишь цивилизация, культура же всегда связана со священным приданием, с культом предков.
В противоположность славянофилам он говорит, что «стремление наше в Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его,
было не только законно и разумно в основании своем, но и народно, совпадало вполне со стремлением самого
духа народного, а в конце концов, бесспорно, имеет и высшую цель».
Достоевский с гениальной чуткостью открывает, что беспокойное и мятежное русское скитальчество, странничество нашего
духа есть явление глубоко национальное, явление русского народного
духа. «В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил несчастного скитальца в родной земле, исторического русского страдальца».
Но в русском христианстве
была опасность возобладания народной стихии над универсальным Логосом, женственного начала над мужественным,
духа над душой.
В русском народе нарушено должное отношение между мужским и женским началом, между
духом и душой. И это — источник всех болезней нашего религиозного и национального сознания. С изумительной силой интуитивного проникновения изображена жуткая стихия русского народа в романе Андрея Белого «Серебряный голубь». Россия не Запад, но и не Восток. Она
есть великий Востоко-Запад, встреча и взаимодействие восточных и западных начал. В этом сложность и загадочность России.
«Эвклидов ум» неизбежно должен прийти к системе Великого Инквизитора, то
есть к созданию муравейника на началах необходимости, к уничтожению свободы
духа.
Христос не хотел, чтобы
дух человеческий
был порабощен хлебом, чудом и царством земным.
Тот же
дух можно
было бы открыть и в византийском православии, и во всяком цезаризме, и во всяком империализме.
Но государство, знающее свои границы, никогда не
есть выражение
духа Великого Инквизитора, не насилует свободы
духа.
Божественная правда явилась в мир униженной, растерзанной и распятой силами этого мира, и этим утверждена
была свобода
духа.
Сын Божий должен
был быть распят силами этого мира, чтобы свобода
духа человеческого
была утверждена.
Но если камни и могут
быть превращены в хлебы, то страшной ценой — утери свободы человеческого
духа.
Зосима
есть возрождение православия, явление нового
духа в православии.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про злых
духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Он
был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и
дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не
был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову. Он нашел Чичикова уже в
духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом, который
был ему принесен в фаянсовых судках из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем из чиновников-казусников. Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.
Бедный князь
был в самом расстроенном состоянии
духа.
Но герой наш и без часов
был в самом веселом расположении
духа.