Германец склонен видеть столкновение Бога и дьявола,
света и тьмы на периферии бытия, но когда он идет в глубину духовной жизни, то видит там Бога, созерцает свет — полярность исчезает.
Неточные совпадения
Людей связывают не только
те отношения
и узы, которые видны при дневном
свете сознания.
Это —
свет Христов, который
и во
тьме светит.
Но
и в этой
тьме должен воссиять
свет.
Но первые движения в глубину должны были быть движением во
тьме, дневной
свет душевного человеческого мира
и мира материального, к которому он был обращен, начал гаснуть, а новый
свет сразу еще не возгорелся.
Человеческая душа предстала в момент своей богоотставленности,
и этот опыт оказался своеобразным религиозным опытом, в котором после погружения в
тьму загорается новый
свет.
Шатов говорит Ставрогину: «Знаете ли вы, кто теперь во всей земле единственный народ „богоносец“, грядущий обновить
и спасти мир именем нового бога
и кому единому даны ключи жизни
и нового слова?» «Всякий народ до
тех пор только
и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на
свете богов исключает безо всякого примирения».
Образ Ивана Карамазова сильнее
и убедительнее,
и через
тьму его светит больший
свет.
Но если Достоевский не может быть учителем духовной дисциплины
и духовного пути, если «достоевщина», как наш психологизм, должна быть в нас преодолена,
то он остается в одном отношении учителем — он учит через Христа открывать
свет во
тьме, открывать образ
и подобие Божие в самом падшем человеке, учит любви к человеку, связанной с уважением к его свободе.
В мире, где
свет и тьма, добро и зло, бытие и небытие находятся в смешении, можно понять, почему голубизне неба легко иногда предпочесть подземную щель крота или солнечному свету тьму подземелья, ибо и им присуще бытие, а следовательно, и нечто положительное, единственное, неповторяемое.
Сумерки — переходное состояние между
светом и тьмой, когда источник дневного света уже померк, но не наступило еще того иного света, который есть в ночи, или искусственного человеческого света, охраняющего человека от стихии тьмы, или света звездного.
— Да, вы! Чем Норма привлекательна? Это сочетанием в себе
света и тьмы: она чиста, свята и недоступна для всех, и один только в мире человек знает, что она грешна!
То будто кажется, что вдруг черти тебя за язык ловят, то будто сам Ведекос на тебя смотрит и говорит тебе:"И приидут вси людие со тщанием…"В глазах у него
свет и тьма, из гортани адом пышет, а на главе корона змеиная.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос
света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, //
И то сказать, что
и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный,
и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый
свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Условий
света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность //
И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны
и людей // На самом утре наших дней.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж
тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит
и не видит, // Волненье
света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам //
И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.