Но Маркион думал, что Творец мира
есть злой бог, русские же атеисты в иной умственный век думали, что Бога совсем нет, и, если бы он был, что он был бы злым Богом.
Неточные совпадения
Так и русская революционная интеллигенция XIX века
будет раскольничьей и
будет думать, что властью владеет
злая сила.
Славянофилы — антигосударственники, у них
есть даже сильный анархический элемент, они считали государство
злом и власть считали грехом.
Истоком этого атеизма
было сострадание к людям, невозможность примириться с идеей Бога в виду непомерного
зла и страданий жизни.
Быть социалистом в то время значило требовать экономических реформ, презирать либерализм, видеть главное
зло в развитии капиталистической индустрии, разрушающей зачатки высшего типа общества в крестьянском укладе жизни.
Русский нигилизм
был уходом из мира, лежащего во
зле, разрывом с семьей и со всяким установившимся бытом.
Он не мог примириться с тем, что у такого
злого, исполненного несправедливостей и страданий мира
есть всеблагий и всесильный Творец.
Государство
было для Бакунина источником всех
зол мировой истории, порабощением и пленением человека и народа.
Он
был подавлен тяжестью воспринимаемого им
зла, он нигде не видел добра, не видел образа человека.
У него возникает острое чувство
зла, которое раньше
было слабо.
Различие между «буржуа» и «пролетарием»
есть различие между
злом и добром, несправедливостью и справедливостью, между заслуживающим порицания и одобрения.
Добро
было для него все, что служит революции,
зло — все, что ей мешает.
В революции происходит суд над
злыми силами, творящими неправду, но судящие силы сами творят
зло; в революции и добро осуществляется силами
зла, так как добрые силы
были бессильны реализовать свое добро в истории.
Таково ведь и отношение к капитализму, который
есть величайшее
зло и несправедливость и вместе с тем
есть необходимый путь к торжеству социализма.
Коммунисты в сущности совсем не хотели, чтобы война не состоялась, они только хотели внедрить в сознание масс, что война капиталистических государств
есть то страшное
зло, которое сделает возможным и необходимым восстание против этого
зла.
Но жизнь мира сего
была пустой и
злой и для Ленина, и для Победоносцева.
Сделаны
были ложные выводы из учения о первородном грехе, оправдывающие всякое существующее
зло и несправедливость.
Христианское смирение
было ложно истолковано, и этим истолкованием пользовались для отрицания человеческого достоинства, для требования покорности всякому социальному
злу.
У него остается коренная двусмысленность:
есть ли превращение человека в функцию экономического процесса грех,
зло прошлого, капиталистической эксплуатации или это
есть онтология человека.
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их ничего не
было злого, а так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь!
У него
был злой язык: под вывескою его эпиграммы не один добряк прослыл пошлым дураком; его соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто он рисует карикатуры на своих больных, — больные взбеленились, почти все ему отказали.
«И как они все сильны и здоровы физически, — подумал Алексей Александрович, глядя на могучего с расчесанными душистыми бакенбардами камергера и на красную шею затянутого в мундире князя, мимо которых ему надо было пройти. — Справедливо сказано, что всё в мире
есть зло», подумал он, косясь еще раз на икры камергера.
Сама соседка
была злая баба, с постоянной хрипотой злобы в горле, притеснительное и сварливое существо; из дочерей одна — Вера, ничем не отличалась от обыкновенных уездных барышень, другая — Софья, я в Софью влюбился.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про
злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Тут
был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут
были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду
злые; // Тут
было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут
был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут
был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен
будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой
злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он
зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень, с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему вопрос хозяйки
был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня
быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша
злой укор.