В буддизме поражает, и трогает потрясенность
человеческими страданиями, и ему свойственно великое сострадание не только к людям, но и к животным, ко всему живущему.
Неточные совпадения
Происходило аскетическое освящение самых дурных, несправедливых и рабьих форм жизни мира на том основании, что
человеческая природа греховна и что для нее необходимы стеснения и
страдания, насильственная аскеза.
Духовность в этом мире всегда остается связанной с опытом
страдания, с противоречиями и конфликтами в
человеческом существовании, со стоянием перед фактом смерти и вечности.
Человеческая жизнь исполнена
страданий не только потому, что она зависит от необходимости, от неотвратимости законов природы, но еще более потому, что она зависит от случая.
История дает нам вечные образы безвинного
страдания и несправедливости
человеческих судеб.
Тут сосредоточены все
страдания мира,
страдания человеческие.
Распятие Сына Божьего есть ответ и на
страдание человеческое и на зло мира.
На мучительный вопрос о мировом зле и
страдании давали свой ответ и люди, стоящие на вершине
человеческой иерархии, как люди царской крови Сакия Муни, как император Марк Аврелий, и люди, стоящие на самой низшей ступени
человеческой иерархии, как раб Эпиктет и как плотник Иисус, давший божественный ответ на это вопрошание.
Буддизм боится
страдания и отказывается от бытия, от
человеческой личности, чтобы избавиться от
страдания.
Но признание смысла
страдания не должно означать отрицания существования зла и несправедливости, совсем не должно превращаться в отрицание
человеческой борьбы за жизнь менее мучительную, более радостную.
Буржуазность борется со
страданием путем угашения внутренней жизни и все большей объективации
человеческого существования.
Это есть моральная антиномия, непреодолимая в нашем мировом эоне: нужно сострадать
человеческим страданиям, жалеть все живущее и нужно принимать страдание, которое вызывается борьбой за достоинство, за качества, за свободу человека.
Александр Привалов, потерявший голову в этой бесконечной оргии, совсем изменился и, как говорили о нем, — задурил. Вконец притупившиеся нервы и расслабленные развратом чувства не могли уже возбуждаться вином и удовольствиями: нужны были
человеческие страдания, стоны, вопли, человеческая кровь.
Неточные совпадения
— Я не тебе поклонился, я всему
страданию человеческому поклонился, — как-то дико произнес он и отошел к окну. — Слушай, — прибавил он, воротившись к ней через минуту, — я давеча сказал одному обидчику, что он не стоит одного твоего мизинца… и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее рядом с тобою.
Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих
человеческих скорбей. Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные
страдания, и тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно, в тот мир, куда увлекал его, бывало, Штольц…
— Если вы спрашиваете моего совета, — сказала она, помолившись и открывая лицо, — то я не советую вам делать этого. Разве я не вижу, как вы страдаете, как это раскрыло ваши раны? Но, положим, вы, как всегда, забываете о себе. Но к чему же это может повести? К новым
страданиям с вашей стороны, к мучениям для ребенка? Если в ней осталось что-нибудь
человеческое, она сама не должна желать этого. Нет, я не колеблясь не советую, и, если вы разрешаете мне, я напишу к ней.
Оговорюсь: я убежден, как младенец, что
страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм
человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж, как гнусненькое измышление малосильного и маленького, как атом,
человеческого эвклидовского ума, что, наконец, в мировом финале, в момент вечной гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех негодований, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой ими их крови, хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать все, что случилось с людьми, — пусть, пусть это все будет и явится, но я-то этого не принимаю и не хочу принять!
Послушайте, вы целитель, вы знаток души
человеческой; я, конечно, не смею претендовать на то, чтобы вы мне совершенно верили, но уверяю вас самым великим словом, что я не из легкомыслия теперь говорю, что мысль эта о будущей загробной жизни до
страдания волнует меня, до ужаса и испуга…