Неточные совпадения
Все результаты греческой мысли привходят в гениальную систему Плотина, который принадлежит уже не классической Греции, а Греции
на грани двух
миров, в эпоху напряженных исканий духовности.
Дух есть качество, стоящее вне всякой утилитарности, заражающей жизнь
мира, вне употребления средств, не похожих
на цели, вне внешних достижений и реализации, вне орудий, которыми пользуется «
мир» в борьбе, вне «общественного мнения», вне социальной обыденности.
Маркс распространил это
на экономику и увидел в ней, более всего в экономике капиталистической, отчуждение человеческой природы рабочего, его трудовой активности, превращение ее в вещный
мир экономики.
Но она означает также акты субъекта, личного духа, направленные
на установление связей и сообщений в этом падшем
мире.
Подлинное же христианство, основанное
на истине не объективированной и не социализированной, было бы персоналистической революцией в
мире.
В действительности
мир организуется не столько
на Истине, сколько
на лжи, признанной социально полезной.
Это определялось тем, что христианская духовность пала
на почву объективированного падшего
мира.
Человек в разные времена по-разному сознавал свою греховность, тяготеющую
на нем древнюю вину и свою принадлежность к падшему
миру.
С этим связана была глубина чувства жизни, и если современный человек потерял чувство греха и падшести, то также потерял духовность и выброшен
на поверхность жизни, растерзанный
миром.
Мы действительно живем в лживом, не подлинном
мире, не у себя
на родине, и не должны быть привязаны к этому
миру, мы должны быть устремлены к
миру иному.
Неаскет по принципу может вести более «аскетическую жизнь», чем аскет, и все же не быть аскетом, т. е. принимать
на себя муку множественного тварного
мира и разделять его судьбу.
Происходило аскетическое освящение самых дурных, несправедливых и рабьих форм жизни
мира на том основании, что человеческая природа греховна и что для нее необходимы стеснения и страдания, насильственная аскеза.
Распятие Сына Божьего есть ответ и
на страдание человеческое и
на зло
мира.
В
мире материальном, в теле душа находится как бы в темнице и жаждет освобождения от тюремного заключения, возвращения
на духовную родину из плена этого падшего
мира.
Возрастание же духовности означает выход за пределы раздвоенного сознания к сверхсознанию, выход из власти необходимости, из
мира, в котором господствуют каузальные связи, к свободе и к связи, основанной
на любви.
Огромное философское значение в судьбах апофатического богословия имел Николай Кузанский, который стоит
на грани двух
миров, выходит за пределы античной и средневековой мысли и упреждает философскую мысль нового времени.
Gottheit не творит, к Нему не применимо никакое движение, ничто похожее
на наш
мир, невозможны никакие аналогии.
Он живет в духовном
мире, и то, что он там видит, не переводимо
на язык
мира объективированного.
На философском языке это должно быть описано как невозможность найти свободу в объективированном
мире, т. е. в порядке природы.
В крайних формах восточной аскезы, для которой человек и
мир есть сплошной грех, в кальвинизме с его пафосом могущества и славы Божьей и унижения человека как существа безнадежно греховного, даже в бартианстве (Бог — все, человек — ничто) мы видим незаметный переход дуализма (трансцендентная бездна между человеком и Богом) в монизм, в пантеизм, основанный не
на обоготворении человека и
мира, а
на унижении человека и
мира.
Мистика Плотина, несмотря
на все различие греческого
мира от индусского, принадлежит к тому же типу.
Каждый человек должен взять
на себя боль и муку
мира и людей, разделить их судьбу.
Мир со своими вопрошаниями и муками оказывается предоставленным самому себе, т. е. обреченным
на гибель.
Она означает, что каждый берет
на себя судьбу
мира и человечества.
Но бартианство ограничивает возможности действия Святого Духа
на человека и
мир, и это одно из основных противоречий этого учения.
Сила Божья духовна и не походит
на проявление силы в этом
мире.
Дух революционен в отношении к
миру, и
на земле он выразим не в объективных структурах, а в свободе, справедливости, любви, творчестве, в интуитивном познании, не в объективности, а в экзистенциальной субъективности.
Духовность не может быть исключительным направлением энергии человека
на самого себя, она направляет энергию человека
на других людей,
на общество и
мир.
Совершенство достигается не через погружение в «я» и его спасение, а через забвение о «я», через отрешенность, через направленность
на других и
на служение Царству Божьему в
мире.
В «
мире» существует разрыв между средствами и целями, средства не походят
на цели, хорошие цели хотят осуществлять дурными средствами.
В этом скрыта тайна духовной жизни, не похожей
на жизнь
мира.
Не только от мира внешнего, от формы, он настоятельно требовал красоты, но и
на мир нравственный смотрел он не как он есть, в его наружно-дикой, суровой разладице, не как на початую от рождения мира и неконченую работу, а как на гармоническое целое, как на готовый уже парадный строй созданных им самим идеалов, с доконченными в его уме чувствами и стремлениями, огнем, жизнью и красками.
Неточные совпадения
Но я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала
на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может,
на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы!
на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из
мира вытеснят и нас!
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот
на чем вертится
мир!
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв
на время всё
на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.