Неточные совпадения
Спиритуализм обычно понимает дух как субстанцию, как реальность особого качества среди вещей природного
мира, но все же реальность в
том же смысле.
Дух понимали как отвлеченность, отрешенность от
мира, как реальность, противоположную реальностям
мира, в
то время как дух есть энергия, действующая внутри всех реальностей, хотя и пришедшая из более высокой сферы, и дух конкретен и целостен, ничего не дробит и не отвлекает.
Духи ангельской и демонской иерархии не персоналистичны в
том смысле, в каком мы говорим о персоналистичности человеческого
мира и Бога.
Когда субъективный дух объективируется,
то он вовсе не выходит к «ты», к другому субъективному духу, не общается и не соединяется с ним, а выходит к объекту, к объективному
миру, который не имеет своего собственного существования и связан с существованием лишь в скрытом за ним субъективном духе.
Когда субъективный дух выходит в объективный
мир,
то происходит отчуждение духа от самого себя, он исходит в объективности.
Объективация связана с падшестью
мира, с разобщенностью и вместе с
тем скованностью его частей.
Проблема заключается в
том, как актуализировать дух в
мире, т. е. не оставлять его в свернутом и как бы потенциальном состоянии, и вместе с
тем не объективировать его, не отчуждать его от самого себя, не выбрасывать существования в падший
мир.
Но в
том состоянии
мира, которое при этом создается, объективация имеет не только отрицательное, но и положительное значение.
Тот, кто целиком и окончательно погружен в объективированный
мир и в объективирующую активность, совсем не понимает и не видит символики, он сознает себя реалистом.
Но сознание
того, что что-либо в этом
мире есть лишь символ иного
мира, освобождает от рабской зависимости от этого
мира.
Это определялось
тем, что христианская духовность пала на почву объективированного падшего
мира.
С этим связана была глубина чувства жизни, и если современный человек потерял чувство греха и падшести,
то также потерял духовность и выброшен на поверхность жизни, растерзанный
миром.
Тот не революционер, кто дорожит чем-нибудь в этом
мире.
Злом является не множественный
мир, не какая-либо материальная субстанция, а
те вытекающие из направления воли соотношения
мира, которые принимают форму материальной оплотненности и скованности.
Христианство действительно предлагает нам не любить «
мира», ни
того, что в «
мире».
Добродетель удаления от
мира состоит в
том, говорит св.
В другом месте
тот же Иоанн Лествичник говорит: «Чтобы избежать печали, нужно возненавидеть весь
мир, любовь к Богу угашает любовь к родным и твари вообще».
Когда предлагают искоренить в себе всякое пристрастие к вещам
мира,
то это может быть равнодушием, холодностью, недоброжелательством и жестокостью ко всему тварному
миру, ко всем живущим.
Христианство в своей истории аскетически отрицало
мир и вместе с
тем оно было приспособлено к
миру, слишком приспособлено.
Христианская аскеза была обратной стороной христианского приспособления к
миру, миро-отрицание было вместе с
тем мироприспособлением.
Происходило аскетическое освящение самых дурных, несправедливых и рабьих форм жизни
мира на
том основании, что человеческая природа греховна и что для нее необходимы стеснения и страдания, насильственная аскеза.
Человек должен быть в
мире, нести его тяжесть, быть творчески активным в нем и вместе с
тем быть свободным от
мира.
Если бы не было страданий, не был бы унижен и бессилен человек,
то не было бы и духовности, как трансцендирования жизни этого
мира, не возникла бы вера в трансцендентный
мир.
Не телеологическое понимание мировой жизни, которое всюду видит целесообразность, показывает существование иного
мира и Бога, а именно
то, что
мир во зле лежит и полон страдания.
Если бы все стало целесообразно в
мире, исчезли трагические противоречия жизни и не было бы больше страданий,
то у человека исчез бы дар трансцендирования самого себя, подъема к трансцендентному.
Мир полон Иовами, если не большими Иовами,
то малыми Иовами.
Платон отвернулся от
того множественного чувственного
мира, «
мира сего», в котором такой великий и праведный человек был отравлен своим народом.
Стоицизм же думает, что
миром правит разум, но нужно достигнуть мудрого безразличия к
тому, что причиняет страдание, безразличия к смерти.
Если бы не было страдания в
мире, лежащем во зле,
то, вероятно, не было бы обострения сознания и возрастания духовности.
Разница в
том, что пророки, хотя и никогда не определяются обществом, слушаются лишь голоса Божьего, но обращены к судьбам общества и народа, мистики же обращены к духовному
миру.
То, что говорят Ангелус Силезиус и другие мистики, есть парадокс, раскрывающийся в глубине существования, существования, не выброшенного в объективированный
мир.
Германская мистика делает
тот вывод из апофатической теологии, что Божественное Ничто или Абсолютное не может быть Творцом
мира.
Я бы это выразил в такой форме: Бог не есть Абсолютное, Бог-Творец, Бог-личность, Бог, вступающий в отношение с
миром и человеком, не может мыслиться в
той совершенной отрешенности, в которой вырабатывается предельное понятие Абсолютного.
Он живет в духовном
мире, и
то, что он там видит, не переводимо на язык
мира объективированного.
Ему открывается
то, что лежит глубже
того мира объектов, с которым имеет дело интеллект со своими понятиями.
Когда говорят, что Бог есть все, человек же и
мир есть ничто, жалкая и ничтожная тварь, тождественная с грехом,
то это есть форма монофизитства и своеобразного пантеизма.
Мистика Плотина, несмотря на все различие греческого
мира от индусского, принадлежит к
тому же типу.
Но когда литургическую и уединенную молитву признают единственной нужной помощью
мира и единственным спасением людей от неправды и страдания,
то происходит ритуалистическое извращение и сужение духовности.
Наоборот, для
того, чтобы низойти в человеческий
мир, тоскующий и погибающий, нужно чувствовать духовную независимость от власти
мира, духовное сопротивление
миру, который может растерзать человека.
Сила самого материального и самого низменного в этом
мире связана с
тем, что она может совершать насилие, насилие же не может совершать самое ценное, не может совершать дух и Бог.
Но когда результаты творческого акта входят в
мир,
то начинается символизация.
То, что от «
мира», всегда пользуется ложью как средством.
Аскетическая метафизика, подменившая идею Царства Божьего идеей личного спасения, оказалась вместе с
тем социальным приспособлением к условиям этого «
мира», она разом и отрицала «
мир» как греховный, и принимала «
мир» как неизменный.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и
то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… //
Мир вам, тревоги прошлых лет! // В
ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К
тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится
мир!
Недвижим он лежал, и странен // Был томный
мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. //
Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак…
того и гляди, пойдешь на старости лет по
миру!