Неточные совпадения
Во время путешествия капитаны пароходов, учителя, врачи и многие частные лица нередко оказывали
мне различные услуги и советами и делом, неоднократно содействовали и облегчали мои предприятия. Шлю им дружеский привет и благодарю
за радушие и гостеприимство.
За перевалом мы сразу попали в овраги. Местность была чрезвычайно пересеченная. Глубокие распадки, заваленные корчами, водотоки и скалы, обросшие мхом, — все это создавало обстановку, которая живо напоминала
мне картину Вальпургиевой ночи. Трудно представить себе местность более дикую и неприветливую, чем это ущелье.
Незнакомец не рассматривал нас так, как рассматривали мы его. Он достал из-за пазухи кисет с табаком, набил им свою трубку и молча стал курить. Не расспрашивая его, кто он и откуда,
я предложил ему поесть. Та к принято делать в тайге.
Через час восток начал алеть.
Я посмотрел на часы, было 6 часов утра. Пора было будить очередного артельщика.
Я стал трясти его
за плечо. Стрелок сел и начал потягиваться. Яркий свет костра резал ему глаза — он морщился. Затем, увидев Дерсу, проговорил, усмехнувшись...
В стороне глухо шумела река; где-то
за деревней лаяла собака; в одной из фанз плакал ребенок.
Я завернулся в бурку, лег спиной к костру и сладко уснул.
Ночь выпала ветреная и холодная.
За недостатком дров огня большого развести было нельзя, и потому все зябли и почти не спали. Как
я ни старался завернуться в бурку, но холодный ветер находил где-нибудь лазейку и знобил то плечо, то бок, то спину. Дрова были плохие, они трещали и бросали во все стороны искры. У Дерсу прогорело одеяло. Сквозь дремоту
я слышал, как он ругал полено, называя его по-своему — «худой люди».
Я молча последовал
за ним.
Тогда
я снова брался
за нож и работал до изнеможения.
«Так вот замерзают», — мелькнуло у
меня в голове, и вслед
за тем
я впал в какое-то забытье.
Вдруг
я почувствовал, что
меня кто-то трясет
за плечо.
Теперь
я понял, почему Дерсу в некоторых местах не велел резать траву. Он скрутил ее и при помощи ремней и веревок перетянул поверх шалаша, чтобы его не разметало ветром. Первое, что
я сделал, — поблагодарил Дерсу
за спасение.
За это короткое время
я успел привязаться к Дерсу.
Паначев работал молча: он по-прежнему шел впереди, а мы плелись
за ним сзади. Теперь уже было все равно. Исправить ошибку нельзя, и оставалось только одно: идти по течению воды до тех пор, пока она не приведет нас к реке Улахе. На большом привале
я еще раз проверил запасы продовольствия. Выяснилось, что сухарей хватит только на сегодняшний ужин, поэтому
я посоветовал сократить дневную выдачу.
Возвратясь в фанзу,
я принялся
за дневник. Тотчас ко
мне подсели 2 китайца. Они следили
за моей рукой и удивлялись скорописи. В это время
мне случилось написать что-то машинально, не глядя на бумагу. Крик восторга вырвался из их уст. Тотчас с кана соскочило несколько человек. Через 5 минут вокруг
меня стояли все обитатели фанзы, и каждый просил
меня проделать то же самое еще и еще, бесконечное число раз.
Видя
меня сидящим
за работой в то время, когда другие спят, китайцы объяснили это по-своему.
Увидев
меня, дятел спрятался
за дерево и тотчас показался с другой стороны.
По голосу
я сначала даже и не принял его
за соловья, но потом разглядел и признал в нем пернатого музыканта.
Они приближались, и вслед
за тем
я услышал совсем близко над своей головой шум птичьего полета и глухое воркование.
Тогда
я понял, что он
меня боится. Он никак не мог допустить, что
я мог быть один, и думал, что поблизости много людей.
Я знал, что если
я выстрелю из винтовки, то пуля пройдет сквозь дерево,
за которым спрятался бродяга, и убьет его. Но
я тотчас же поймал себя на другой мысли: он уходил, он боится, и если
я выстрелю, то совершу убийство.
Я отошел еще немного и оглянулся. Чуть-чуть между деревьями мелькала его синяя одежда. У
меня отлегло от сердца.
Я пошел скорее и через полчаса подходил к Фудзину.
За рекой
я увидел китайскую фанзу, окруженную частоколом, а около нее на отдыхе наш отряд.
Я сел на берегу и стал наблюдать
за их работой.
На другой день было еще темно, когда
я вместе с казаком Белоножкиным вышел с бивака. Скоро начало светать; лунный свет поблек; ночные тени исчезли; появились более мягкие тона. По вершинам деревьев пробежал утренний ветерок и разбудил пернатых обитателей леса. Солнышко медленно взбиралось по небу все выше и выше, и вдруг живительные лучи его брызнули из-за гор и разом осветили весь лес, кусты и траву, обильно смоченные росой.
Вечером
мне удалось уговорить их провести нас
за Сихотэ-Алинь, к истокам Вай-Фудзина [Вай-чу-цзинь — внешний Фу-цзинь, текущий в сторону, обращенную к морю.].
Через 1,5 часа
я вернулся и стал будить своих спутников. Стрелки и казаки проснулись усталые; сон их не подкрепил. Они обулись и пошли
за конями. Лошади не убегали от людей, послушно позволили надеть на себя недоуздки и с равнодушным видом пошли
за казаками.
Я взял свою Альпу
за поводок и пошел назад. Китайцы уже приготовили обед и ждали моего возвращения.
За весь день мы не видели: ни одного животного, хотя козьих и оленьих следов попадалось много. В пути
я не упускал случая делать заметки по орнитологии.
Поведение собак действительно было странное. В особенности удивил
меня Леший. Он всегда уходил в кусты и ложился где-нибудь
за палаткой, а теперь жался к людям. Наконец мы собак выгнали, но не надолго. Через несколько минут они вновь пробрались в палатку и расположились около изголовьев.
«Вероятно, барсук или енот», — подумал
я и сел снова
за работу.
Вслед
за тем
я услышал, как кто-то осторожно шел по отмели.
Не спуская глаз с зверя,
я потянулся
за ружьем, но, как на грех, оно не попадалось
мне под руку.
Я вспомнил Дерсу. Он говорил
мне, что тигр не боится огня и смело подходит к биваку, если на нем тихо. Сегодня мы имели случай в этом убедиться.
За утренним чаем мы еще раз говорили о ночной тревоге и затем стали собирать свои котомки.
В полдень
я подал знак к остановке. Хотелось пить, но нигде не было воды. Спускаться в долину было далеко. Поэтому мы решили перетерпеть жажду, отдохнуть немного и идти дальше. Стрелки растянулись в тени скал и скоро уснули. Вероятно, мы проспали довольно долго, потому что солнце переместилось на небе и заглянуло
за камни.
Я проснулся и посмотрел на часы. Было 3 часа пополудни, следовало торопиться. Все знали, что до воды мы дойдем только к сумеркам. Делать нечего, оставалось запастись терпением.
В горах расстояния очень обманчивы. Мы шли целый день, а горный хребет, служащий водоразделом между реками Сандагоу и Сыдагоу, как будто тоже удалялся от нас.
Мне очень хотелось дойти до него, но вскоре
я увидел, что сегодня нам это сделать не удастся. День приближался к концу; солнце стояло почти у самого горизонта. Нагретые
за день камни сильно излучали теплоту. Только свежий ветер мог принести прохладу.
Стрелки шли впереди, а
я немного отстал от них.
За поворотом они увидали на протоке пятнистых оленей — телка и самку. Загурский стрелял и убил матку. Телок не убежал; остановился и недоумевающе смотрел, что люди делают с его матерью и почему она не встает с земли.
Я велел его прогнать. Трижды Туртыгин прогонял телка, и трижды он возвращался назад. Пришлось пугнуть его собаками.
Когда мы окончили осмотр пещер, наступил уже вечер. В фанзе Че Фана зажгли огонь.
Я хотел было ночевать на улице, но побоялся дождя. Че Фан отвел
мне место у себя на кане. Мы долго с ним разговаривали. На мои вопросы он отвечал охотно, зря не болтал, говорил искренно. Из этого разговора
я вынес впечатление, что он действительно хороший, добрый человек, и решил по возвращении в Хабаровск хлопотать о награждении его чем-нибудь
за ту широкую помощь, какую он в свое время оказывал русским переселенцам.
«Пора возвращаться на бивак», — подумал
я и стал осматриваться, но
за лесом ничего не было видно. Тогда
я поднялся на одну из ближайших сопок, чтобы ориентироваться.
Я промок до костей, с фуражки
за шею текла вода ручьями.
Залезть на дерево! Эта глупая мысль всегда первой приходит в голову заблудившемуся путнику.
Я сейчас же отогнал ее прочь. Действительно, на дереве было бы еще холоднее, и от неудобного положения стали бы затекать ноги. Зарыться в листья! Это не спасло бы
меня от дождя, но, кроме того, легко простудиться. Как
я ругал себя
за то, что не взял с собой спичек.
Я мысленно дал себе слово на будущее время не отлучаться без них от бивака даже на несколько метров.
Я стал карабкаться через бурелом и пошел куда-то под откос. Вдруг с правой стороны послышался треск ломаемых сучьев и чье-то порывистое дыхание.
Я хотел было стрелять, но винтовка, как на грех, дульной частью зацепилась
за лианы.
Я вскрикнул не своим голосом и в этот момент почувствовал, что животное лизнуло
меня по лицу… Это был Леший.
Я уже не испугался его и поймал
за хвост.
Отбежав немного, собака снова вернулась назад и тогда только успокоилась, когда убедилась, что
я иду
за ней следом.
Я ни
за что не нашел бы ее, если бы не Леший.
Я уже не ругался, погладил ее и пошел следом
за ней.
Через четверть часа
я подошел настолько близко к огню, что мог рассмотреть все около него. Прежде всего
я увидел, что это не наш бивак.
Меня поразило, что около костра не было людей. Уйти с бивака ночью во время дождя они не могли. Очевидно, они спрятались
за деревьями.
К утру
я немного прозяб. Проснувшись,
я увидел, что костер прогорел. Небо еще было серое; кое-где в горах лежал туман.
Я разбудил казака. Мы пошли разыскивать свой бивак. Тропа, на которой мы ночевали, пошла куда-то в сторону, и потому пришлось ее бросить.
За речкой мы нашли другую тропу. Она привела нас к табору.
Пока
я был на реке Арзамасовке, из Владивостока прибыли давно жданные грузы. Это было как раз кстати. Окрестности залива Ольги уже были осмотрены, и надо было двигаться дальше. 24 и 25 июля прошли в сборах.
За это время лошади отдохнули и оправились. Конское снаряжение и одежда людей были в порядке, запасы продовольствия пополнены.
Распростившись с китайцами, мы тронулись в путь.
Я заплатил им
за дрова и овощи. Манзы пошли было нас провожать, но
я настоял на том, чтобы они возвратились обратно. Часов в 9 утра мы перевалили через водораздел и спустились в долину Владимировки.
Осмотр морских промыслов китайцев и охота
за осьминогом заняли почти целый день. Незаметно подошли сумерки, и пора было подумать о биваке.
Я хотел было идти назад и разыскивать бивак, но узнал, что люди мои расположились около устья реки Хулуая.
В лесу попадалось много следов пятнистых оленей. Вскоре мы увидели и самих животных. Их было три: самец, самка и теленок. Казаки стреляли, но промахнулись, чему
я был несказанно рад, так как продовольствия у нас было вдоволь, а время пантовки [Охота
за оленями в начале лета ради добычи пантов.] давно уже миновало.
Тадушу! — так вот та самая река, по которой первым прошел М. Венюков. Здесь китайцы преградили ему путь и потребовали, чтобы он возвратился обратно. При устье Тадушу Венюков поставил большой деревянный крест с надписью, что он здесь был в 1857 году. Креста этого
я нигде не нашел. Вероятно, китайцы уничтожили его после ухода русских. Следом
за Венюковым Тадушу посетили Максимович, Будищев и Пржевальский.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.