— А может быть, это — прислуга. Есть такое суеверие: когда женщина трудно родит — открывают в церкви царские врата. Это, пожалуй, не глупо, как символ, что ли. А когда человек трудно умирает — зажигают дрова в печи, лучину на шестке, чтоб душа видела дорогу в небо: «огонек
на исход души».
Деревенское утро давно прошло, и петербургское было
на исходе. До Ильи Ильича долетал со двора смешанный шум человеческих и нечеловеческих голосов; пенье кочующих артистов, сопровождаемое большею частию лаем собак. Приходили показывать и зверя морского, приносили и предлагали на разные голоса всевозможные продукты.
Охотиться нам долго не пришлось. Когда мы снова сошлись, день был
на исходе. Солнце уже заглядывало за горы, лучи его пробрались в самую глубь леса и золотистым сиянием осветили стволы тополей, остроконечные вершины елей и мохнатые шапки кедровников. Где-то в стороне от нас раздался пронзительный крик.
Неточные совпадения
А именно: в день битвы, когда обе стороны встали друг против друга стеной, головотяпы, неуверенные в успешном
исходе своего дела, прибегли к колдовству: пустили
на кособрюхих солнышко.
Раскольников, как только вышел Разумихин, встал, повернулся к окну, толкнулся в угол, в другой, как бы забыв о тесноте своей конуры, и… сел опять
на диван. Он весь как бы обновился; опять борьба — значит, нашелся
исход!
Он с упорством остановился
на этой мысли. Этот
исход ему даже более нравился, чем всякий другой. Он начал пристальнее всматриваться в нее.
«Что ж, это
исход! — думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу…
Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и
на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные
на пустой берег одни. Он смотрел
на Соню и чувствовал, как много
на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь
исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.