Неточные совпадения
По рассказам тазов, месяца два назад один тигр унес ребенка от
самой фанзы. Через несколько
дней другой тигр напал на работавшего
в поле китайца и так сильно изранил его, что он
в тот же
день умер.
Как произошли осыпи? Кажется, будто здесь были землетрясения и целые утесы распались на обломки. На
самом деле это работа медленная, вековая и незаметная для глаза. Сначала
в каменной породе появляются трещины; они увеличиваются
в размерах, сила сцепления уступает силе тяжести, один за другим камни обрываются, падают, и мало-помалу на месте прежней скалы получается осыпь. Обломки скатываются вниз до тех пор, пока какое-либо препятствие их не задержит.
Наконец хромой таза вернулся, и мы стали готовиться к переправе. Это было не так просто и легко, как казалось с берега. Течение
в реке было весьма быстрое, перевозчик-таза каждый раз поднимался вверх по воде метров на 300 и затем уже пускался к противоположному берегу, упираясь изо всех сил шестом
в дно реки, и все же течением его сносило к
самому устью.
При этом освещении тени
в лесу казались глубокими ямами, а огонь — краснее, чем он есть на
самом деле.
У подножия найнинских террас, на
самом берегу моря, мы нашли корейскую фанзу. Обитатели ее занимались ловлей крабов и соболеванием.
В фанзе жили девять холостых корейцев. Среди них двое одетых по-китайски и один по-удэгейски. Они носили косы и имели подбритые лбы. Я долго их принимал за то, чем они казались, и только впоследствии узнал, кто они на
самом деле.
Следующие три
дня были дневки. Мы отдыхали и собирались с силами. Каждый
день я ходил к морю и осматривал ближайшие окрестности. Река Амагу (по-удэгейски Амули, а по-китайски Амагоу) образуется из слияния трех рек:
самой Амагу, Квандагоу, по которой мы прошли, и Кудя-хе, впадающей
в Амагу тоже с правой стороны, немного выше Квандагоу. Поэтому когда смотришь со стороны моря, то невольно принимаешь Кудя-хе за главную реку, которая на
самом деле течет с севера, и потому долины ее из-за гор не видно.
Дело было на реке Эрлдагоу (приток Даубихе),
в самых ее истоках.
Как ни старались мы добраться
в этот
день до
самой высокой горы, нам сделать этого не удалось.
Спустя немного времени один за другим начали умирать дети. Позвали шамана.
В конце второго
дня камлания он указал место, где надо поставить фигурное дерево, но и это не помогло. Смерть уносила одного человека за другим. Очевидно, черт поселился
в самом жилище. Оставалось последнее средство — уступить ему фанзу. Та к и сделали. Забрав все имущество, они перекочевали на реку Уленгоу.
Маленький ключик привел нас к каменистой, заваленной колодником речке Цаони, впадающей
в Кумуху с правой стороны. После полуденного привала мы выбрались из бурелома и к вечеру достигли реки Кумуху, которая здесь шириной немного превосходит Цаони и мало отличается от нее по характеру. Ширина ее
в верховьях не более 4–5 м. Если отсюда идти по ней вверх, к Сихотэ-Алиню, то перевал опять будет на реке Мыхе, но уже
в самых ее истоках. От устья Цаони до Сихотэ-Алиня туземцы считают один
день пути.
С каждым
днем становилось все холоднее и холоднее. Средняя суточная температура понизилась до 6,3°С, и
дни заметно сократились. На ночь для защиты от ветра нужно было забираться
в самую чащу леса. Для того чтобы заготовить дрова, приходилось рано становиться на биваки. Поэтому за
день удавалось пройти мало, и на маршрут, который летом можно было сделать
в сутки, теперь приходилось тратить времени вдвое больше.
По
самой реке Холонку и по Олосу можно
в один
день дойти до водораздела.
На другой
день с бивака мы снялись рано и пошли по тропе, проложенной у
самого берега реки. На этом пути Нахтоху принимает
в себя с правой стороны два притока: Хулеми и Гоббиляги, а с левой — одну только маленькую речку Ходэ. Нижняя часть долины Нахтоху густо поросла даурской березой и монгольским дубом. Начиная от Локтоляги, она постепенно склоняется к югу и только около Хулеми опять поворачивает на восток.
Охотиться нам долго не пришлось. Когда мы снова сошлись,
день был на исходе. Солнце уже заглядывало за горы, лучи его пробрались
в самую глубь леса и золотистым сиянием осветили стволы тополей, остроконечные вершины елей и мохнатые шапки кедровников. Где-то
в стороне от нас раздался пронзительный крик.
Надо было идти дальше, но как-то не хотелось: спутники мои устали, а китайцы были так гостеприимны. Я решил продневать у них еще одни сутки — и хорошо сделал. Вечером
в этот
день с моря прибежал молодой удэгеец и сообщил радостную весть: Хей-ба-тоу с лодкой возвратился назад и все имущество наше цело. Мои спутники кричали «ура» и радостно пожимали друг другу руки. И действительно, было чему радоваться; я
сам был готов пуститься
в пляс.
На другой
день мы принялись за устройство шести нарт. Три мы достали у удэгейцев, а три приходилось сделать
самим. Захаров и Аринин умели плотничать.
В помощь им были приставлены еще два удэгейца. На Дерсу было возложено общее руководство работами. Всякие замечания его были всегда кстати, стрелки привыкли, не спорили с ним и не приступали к работе до тех пор, пока не получали его одобрения.
Дальше
в этот
день мы не пошли; выбрав небольшой островок, мы залезли
в самую чащу и там уютно устроились на биваке.
На другой
день, проходя мимо комнаты Дерсу, я увидел, что дверь
в нее приотворена. Случилось как-то так, что я вошел тихо. Дерсу стоял у окна и что-то вполголоса говорил
сам с собою. Замечено, что люди, которые подолгу живут одиноко
в тайге, привыкают вслух выражать свои мысли.
На другой
день, чтобы не вводить меня
в расход, он
сам пошел
в лес за дровами.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней
в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали //
В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На
самом утре наших
дней.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: //
В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, //
В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на
самом деле, // Подагру б
в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец
в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
«Мой дядя
самых честных правил, // Когда не
в шутку занемог, // Он уважать себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и
день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Прямым Онегин Чильд Гарольдом // Вдался
в задумчивую лень: // Со сна садится
в ванну со льдом, // И после, дома целый
день, // Один,
в расчеты погруженный, // Тупым кием вооруженный, // Он на бильярде
в два шара // Играет с
самого утра. // Настанет вечер деревенский: // Бильярд оставлен, кий забыт, // Перед камином стол накрыт, // Евгений ждет: вот едет Ленский // На тройке чалых лошадей; // Давай обедать поскорей!