Он недурно знал небо, его глубокую дневную
синеву и белогрудые, не то серебряные, не то золотые облака, которые проплывают тихо: часто следил за ними, лежа на спине среди травы или на крыше. Но звезд полностью он не знал, так как рано ложился спать; и хорошо знал и помнил только одну звезду, зеленую, яркую и очень внимательную, что восходит на бледном небе перед самым сном и, по-видимому, на всем небе только одна такая большая.
В нем не было смешанных оттенков огня, лепестков мака, игры фиолетовых или лиловых намеков; не было также ни
синевы, ни тени — ничего, что вызывает сомнение.
В его стоячих воротничках, в
синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства.
Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой
синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.