Неточные совпадения
И образ покойного отца, точно
с умыслом во всей неприкосновенности сбереженный памятью до
этого дня, впервые предстал его сознанию и поразил его своею как бы чуждостью, а вместе чем-то и своим.
И
с этого вечера, о котором впоследствии без ужаса не могла вспомнить Елена Петровна, началось нечто странное: Колесников стал чуть ли не ежедневным гостем, приходил и
днем, в праздники, сидел и целые вечера; и по тому, как мало придавал он значения отсутствию Саши, казалось, что и ходит он совсем не для него.
Словно именно в
эти дни безумия и почти сна, странно спокойные, бодрые, полные живой энергии, он и был тем, каким рожден быть; а теперь,
с этой лампой и книгой, стал чужим, ненужным, как-то печально-неинтересным: бесталанным Сашей…
И
эту острую боль, такую немудрую и солнечно-простую, он
с радостью несколько
дней носил в груди, пока ночью не придушила ее грубая и тяжелая мысль: а кому
дело до того, что какой-то Саша Погодин отказывается любить какую-то Евгению Эгмонт?
Вообще в
эти последние
дни, проведенные дома, он был крайне холоден
с Колесниковым и ни разу прямо не взглянул на него, как-то слишком даже гордо обособился в своем горе и думах.
Колесников смотрел
с любовью на его окрепшее, в несколько
дней на года вперед скакнувшее лицо и задумался внезапно об
этой самой загадочной молве, что одновременно и сразу, казалось, во многих местах выпыхнула о Сашке Жегулеве, задолго опережая всякие события и прокладывая к становищу невидимую тропу. «Болтают, конечно, — думал он, — но не столько болтают, сколько ждут, носом по ветру чуют. Зарумянился мой черный Саша и глазами поблескивает, понял, что
это значит: Сашка Жегулев! Отходи, Саша, отходи».
И в первые же
дни вся
эта компания,
с большой неохотой допущенная Жегулевым, обособилась вокруг Васьки Соловьева; и хотя сам Васька был неизменно почтителен, ни на шаг не выходил из послушания, а порою даже приятно волновал своей красивой щеголеватостью, но не было в глазах его ясности и
дна: то выпрет душа чуть не к самому носу, и кажется он тогда простым, добрым и наивно-печальным, то уйдет душа в потемки, и на месте ее в черных глазах бездонный и жуткий провал.
Но
с этого случая недоразумения
с Васькой Соловьевым и его присными прекратились, парни были трезвы, а если напивались, то подальше от глаз, и сам Щеголь двигался покорно, неслышно и ловко; и уже несколько раз, будучи расторопен, самостоятельно по поручению Жегулева выполнял некоторые
дела и назывался в
этих случаях также Сашкой Жегулевым.
Но уже заметил, по-видимому, в каком состоянии Саша, хотя и не совсем понимает: остановился и смотрит жалостливо,
с участием… или
это кажется Саше, а на самом
деле тоже думает, что он вор и попался? Саша улыбается, чистит испачканный бок и говорит, немного кривя губами...
— Да-с, Петя! Именно Петя! Каждый
день просыпаюсь и жду, что… Вчера приходит
этот адвокат, плачет, старая каналья — виноват! — похлопочите, Петр Семенович, у вас связи, завтра моего, как его… Сашу, Петю, вешают! Ве-е-шают? Ну и пусть вешают. Пусть, пусть, пусть!
— Так-с, теперь и Страшный суд не надо! Для Сашеньки
с Петенькой, может быть, и Бога не надо? Нет-с, ваш Сашенька зверь, и больше ничего! Вы читали, нет, вы читали, что
этот самый Сашка Жегулев на
днях помещика пытал, на огне, подлец, жег подошвы, допытывался денег.
Это как вы назовете?
Из всех троих он один сохранил чистоту одежды и тела: не говоря о Колесникове, даже Саша погрязнел и, кажется, не замечал
этого, а матрос по-прежнему через
день брил подбородок и маленькой щеточкой шмурыгал по платью; смешал пороху
с салом, чтобы чернело, и смазывал сапоги.
Считалось их в
эту затишную пору всего семеро: они трое, Федот, никуда не пожелавший идти со своим кашлем, Кузька Жучок, Еремей и новый — кривой на один глаз, неумный и скучный парень, бывший заводской, по кличке Слепень. Еремей было ушел, потянувшись за всеми, но
дня через три вернулся
с проклятьями и матерной руганью.
Обойдя кругом, переулками, Саша добрался до того места в заборе, откуда в детстве он смотрел на дорогу
с двумя колеями, а потом перелезал к ожидавшим Колесникову и Петруше. Умерли и Колесников, и Петруша, а забор стоит все так же — не его
это дело, человеческая жизнь! Тогда лез человек сюда, а теперь лезет обратно и
эту сторону царапает носками, ища опоры, — не его
это дело, смутная и страшная человеческая жизнь!
Неточные совпадения
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет
дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит
с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший
с другой стороны Бобчинский летит вместе
с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
X л е
с т а к о в (принимая деньги).Покорнейше благодарю. Я вам тотчас пришлю их из деревни… у меня
это вдруг… Я вижу, вы благородный человек. Теперь другое
дело.
«Избави Бог, Парашенька, // Ты в Питер не ходи! // Такие есть чиновники, // Ты
день у них кухаркою, // А ночь у них сударкою — // Так
это наплевать!» // «Куда ты скачешь, Саввушка?» // (Кричит священник сотскому // Верхом,
с казенной бляхою.) // — В Кузьминское скачу // За становым. Оказия: // Там впереди крестьянина // Убили… — «Эх!.. грехи!..»
Скотинин. Кого? За что? В
день моего сговора! Я прошу тебя, сестрица, для такого праздника отложить наказание до завтрева; а завтра, коль изволишь, я и сам охотно помогу. Не будь я Тарас Скотинин, если у меня не всякая вина виновата. У меня в
этом, сестрица, один обычай
с тобою. Да за что ж ты так прогневалась?
Стародум. Слушай, друг мой! Великий государь есть государь премудрый. Его
дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его та, чтоб править людьми, потому что управляться
с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому что немного надобно ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы
это видим своими глазами.