Последние ряды городских зданий кончились здесь, и широкая трактовая дорога входила в город среди заборов и пустырей. У самого выхода в поле благочестивые руки воздвигли когда-то каменный столб с иконой и фонарем, который, впрочем, скрипел только вверху от ветра, но никогда не зажигался. У самого подножия этого столба расположились кучкой слепые нищие, оттертые своими зрячими конкурентами с более выгодных мест. Они сидели с деревянными чашками в руках, и по временам кто-нибудь затягивал
жалобную песню:
— На другой день ввечеру сидела она под окном, пряла и тихим голосом пела
жалобные песни, но вдруг вскочила и закричала: «Ах!..» Молодой незнакомец стоял под окном.
Откуда-то долетала еле слышная
жалобная песня, унывная, как причитание; на караване перекликались сторожа, сердито шипел пароход, разводя пары…
Ходил в хороводах наравне с молодыми девками и ребятами; пел
жалобные песни высоким переливчатым голосом, и тому, кто его слышал, плакать хотелось, а он насмешливо и тихо улыбался.
Неточные совпадения
Только что кончили эту псáльму, по знаку Николая Александрыча все вскочили с мест и бросились на средину сионской горницы под изображение святого духа. Прибежал туда и блаженный Софронушка. Подняв руки кверху и взирая на святое изображение,
жалобным, заунывным напевом Божьи люди запели главную свою
песню, что зовется ими «молитвой Господней».
— выводил чей-то
жалобный фальцетик, а рожок Матюшки подхватывал мотив, и
песня поднималась точно на крыльях. Мочеганка Домнушка присела к окну, подперла рукой щеку и слушала, вся слушала, — очень уж хорошо поют кержаки, хоть и обушники. У мочеган и
песен таких нет… Свое бабье одиночество обступило Домнушку, непокрытую головушку, и она растужилась, расплакалась. Нету дна бабьему горюшку… Домнушка совсем забылась, как чья-то могучая рука обняла ее.
Но и
песня смолкала, дрожа в тишине маленькой гостиной тою же
жалобною нотой неразрешенного вопроса.
Илья слушал спор,
песню, хохот, но всё это падало куда-то мимо него и не будило в нём мысли. Пред ним во тьме плавало худое, горбоносое лицо помощника частного пристава, на лице этом блестели злые глаза и двигались рыжие усы. Он смотрел на это лицо и всё крепче стискивал зубы. Но
песня за стеной росла, певцы воодушевлялись, их голоса звучали смелее и громче,
жалобные звуки нашли дорогу в грудь Ильи и коснулись там ледяного кома злобы и обиды.
Из-под смычка у него льются такие же
жалобные звуки, как в прежнее время из флейты, но когда он старается повторить то, что играл Яков, сидя на пороге, то у него выходит нечто такое унылое и скорбное, что слушатели плачут и сам он под конец закатывает глаза и говорит: «Ваххх!..» И эта новая
песня так понравилась в городе, что Ротшильда приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники и заставляют играть ее по десяти раз.