Неточные совпадения
Так жили они, трое, по виду спокойно и радостно, и сами верили
в свою радость; к детям ходило много молодого народу, и все любили квартиру с ее красотою. Некоторые, кажется, только потому и ходили, что очень красиво, — какие-то скучные, угреватые подростки, весь вечер молча сидевшие
в углу. За это над ними подсмеивался и Саша, хотя
в разговоре с матерью уверял, что это очень умные и
в своем
месте даже разговорчивые ребята.
Да, это он, отец — этот важный, порою ласковый, порою холодно-угрюмый, мрачно-свирепый человек, занимающий так много
места на земле, называемый «генерал Погодин» и имеющий высокую грудь, всю
в орденах.
«Ну и фигура! — думал очень довольный Саша, вспоминая длинные ноги, велосипедную шапочку и круглые наивные глаза нового знакомого, — я ведь предположил, что он не из важных, а он вот какой!»
В одном, наиболее осведомленном
месте к Колесникову отнеслись резко отрицательно, даже с явной враждебностью, и упомянули о каком-то чрезвычайно широком, но безумном и даже нелепом плане, который он предложил комитету;
в чем, однако, заключался план, говоривший не знал, а может быть, и не хотел говорить.
Но
в эту минуту
в прихожей раздался звонок, и уже пожилой, плешивый, наполовину седой адвокат вздрогнул так сильно, что Саше стало жалко его и неловко. И хотя был приемный час и по голосу прислуги слышно было, что это пришел клиент, Ш. на цыпочках подкрался к двери и долго прислушивался; потом, неискусно притворяясь, что ему понадобилась книга, постоял у книжного богатого шкапа и медленно вернулся на свое
место. И пальцы у него дрожали сильнее.
Гасли четкие мысли, такие твердые и общие
в своей словесной скорлупе; теряли форму образы, умирало одно сознание, чтобы дать
место другому.
Увидел он меня — а я нарочно медленно подхожу и так улыбаюсь, руки расставил — и так испугался, что впал
в столбняк: сидит и смотрит, и ни с
места.
Место действительно было то самое, что условлено: та часть низенького, светившегося щелями забора, откуда
в давние времена Саша смотрел на дорогу и ловил неведомого, который проезжает. Уже серьезно забеспокоился Колесников, когда зашуршало за оградой и, царапнув сапогами мокрые доски, на верхушку взвалился Саша.
Колесников смотрел с любовью на его окрепшее,
в несколько дней на года вперед скакнувшее лицо и задумался внезапно об этой самой загадочной молве, что одновременно и сразу, казалось, во многих
местах выпыхнула о Сашке Жегулеве, задолго опережая всякие события и прокладывая к становищу невидимую тропу. «Болтают, конечно, — думал он, — но не столько болтают, сколько ждут, носом по ветру чуют. Зарумянился мой черный Саша и глазами поблескивает, понял, что это значит: Сашка Жегулев! Отходи, Саша, отходи».
Погодин решил: до утра своим ничего не говорить, да и утром вести их, не объясняя цели, а уже недалеко от станции,
в Красном логу, сделать остановку и указать
места. Иван и Еремей Гнедых с телегами должны поджидать за станцией. Федота совсем не брать…
— Для грешников смола, а праведнику на многие лета. Поджарый ты, Василий, тебе бы
в дьяконы идти, а не с нами околачиваться, вот бы брюхо и отрастил, чудак человек, ей-Богу, на этом
месте провалиться!
Пригасает забытый костер, и ложатся тревожные тени, уступая
место черным, спокойным и вечным теням луны; взошла она
в зените и смотрит без волнения.
— Всю рожу зазеленил, того-этого, совсем теперь лешим стал. Еремей! Леший какой
в ваших
местах: зеленый?
И уже стал он появляться одновременно
в разных
местах, и сбились с ног власти, гоняя стражников и солдат на каждое зарево, вечно находя и вечно теряя его след, запутанный, как клубок размотавшейся пряжи.
— Скажите мне, Василь Василич, как это так происходит:
в каком бы глухом
месте,
в лесу или
в овраге, ни лежало мертвое тело, а уж непременно обнаружится, дотлеть не успеет. Если мне не верите, любого мужика спросите, то же вам скажет.
И
в первые же дни вся эта компания, с большой неохотой допущенная Жегулевым, обособилась вокруг Васьки Соловьева; и хотя сам Васька был неизменно почтителен, ни на шаг не выходил из послушания, а порою даже приятно волновал своей красивой щеголеватостью, но не было
в глазах его ясности и дна: то выпрет душа чуть не к самому носу, и кажется он тогда простым, добрым и наивно-печальным, то уйдет душа
в потемки, и на
месте ее
в черных глазах бездонный и жуткий провал.
В десятке саженей от стана, над глубоким лесным обрывом, торчал из земли, на самом крутогоре, старый, позеленевший пень: тут и находил Саша свое одиночество; и еще долго спустя это
место было известно ближайшим деревням под именем Сашкиного крутогора.
Было молчанье. И
в молчанье осторожно, чтобы не шуметь, поднялся Жегулев и тихонько побрел на свое гордо — одинокое атаманское
место. А через полчасика к тому же заповедному
месту подобрался Еремей, шел тихо и как будто невнимательно, покачиваясь и пробуя на зуб травинку. Присел возле Саши и, вытянув шею, поверх куста заглянул для какой-то надобности
в глухой овраг, где уже густились вечерние тени, потом кивнул Саше головой и сказал просто и мягко...
— А тут урядник с старостой — шасть: слова, что ли, не те, кто ее разберет, да и
в холодную, только и пожила. Несут ее, матушку, мужики жалеют, да мне и самому жалко, я и говорю: не бойсь, машинка! теперь не секут. Ей-Богу, правда, на этом
месте провалиться!
— Нет, погоди, что я на базаре-то слыхал! Будто раскапывали это кладбище, что под горой, так что ж ты думаешь? — все покойники окарач стоят, на четвереньках, как медведи. И какие барины, так те
в мундирах, а какие мужики и мещане, так те совсем голые,
в чем мать родила, так голой задницей
в небо и уставились. Ей-Богу, правда, провалиться мне на этом
месте. Смехота!
Еще
в ту пору, когда безуспешно боролись с Гнедыми за дисциплину, матрос и Колесников настояли на том, чтобы
в глуши леса, за Желтухинским болотом, соорудить для себя убежище и дорогу к нему скрыть даже от ближайших.
Место тогда же было найдено, и о нем говорил теперь Колесников.
Так с берега смотрит пловец на бушующее море и видит ясный порядок,
в котором движутся валы, и соображает, как плыть; но вот он
в воде — все изменилось, на
месте порядка хаос, взамен закона — своеволие.
Не может быть, чтобы так кончилось все: закопают его
в лесу, и уйдут навсегда из этого
места, и больше никогда и нигде не будет никакого Колесникова, ни его слов, ни его голоса, ни его любви.
—
В этих
местах волков нет, — поправил Федот, — я знаю.
Но Саша лег
в землянке: мешали люди тихой мечте, а
в землянке было немо и одиноко, как
в гробу. Спал крепко — вместе с безнадежностью пришел и крепкий сон, ярко продолжавший дневную мечту; и ничего не слыхал, а утром спохватились — Андрея Иваныча нет. На
месте и балалайка его с раскрашенной декой, и платяная щеточка, и все его маленькое имущество, а самого нет.
Лежал он на спине, ногами к открытому
месту, голову слегка запрятав
в кусты: будто, желая покрепче уснуть, прятался от солнца; отвел Саша ветку с поредевшим желтым листом и увидел, что матрос смотрит остекленело, а рот черен и залит кровью; тут же и браунинг — почему-то предпочел браунинг.
И еще заметил Саша, что на щеке возле уха и
в тех
местах подбородка, которых не залила кровь, проступила щетинка бороды: никогда не видел на живом.
И все острее становилась тревога; и пяти минут невозможно было просидеть на
месте, только и отдыхала немного мысль, как двигались ноги хотя бы
в сторону противоположную.
Зажав
в кулак золотые часы, наследство от отца-генерала, Погодин под фонарем разглядывает стрелки: всего только семь часов, и стрелки неподвижны, даже маленькая секундная словно стоит на
месте — заведены ли?
Обойдя кругом, переулками, Саша добрался до того
места в заборе, откуда
в детстве он смотрел на дорогу с двумя колеями, а потом перелезал к ожидавшим Колесникову и Петруше. Умерли и Колесников, и Петруша, а забор стоит все так же — не его это дело, человеческая жизнь! Тогда лез человек сюда, а теперь лезет обратно и эту сторону царапает носками, ища опоры, — не его это дело, смутная и страшная человеческая жизнь!
В недостроенном, без крыши каменном флигельке, когда-то пугавшем детей своими пустыми глазницами, Жегулев с полчаса отдыхал, — не мог тронуться с
места от волнения. То всколыхнуло сердце до удушья, что увидел между толстыми стволами свои окна — и свет
в окнах, значит, дома, и резок острый свет: значит, не спущены занавески и можно смотреть. Так все близко, что невозможно подняться и сделать шаг: поднимается, а колена дрожат и подгибаются — сиди снова и жди!
Трупы выволокли и разложили
в ряд на
месте от давнишнего костра. Пристав, наклонившись и придерживая здоровой рукой больную, близоруко осмотрел убитых и, хоть уже достаточно светло было, ничего не мог понять.
Изредка,
в хорошую погоду и обычно
в тихий час сумерек, обе женщины ходили гулять, выбирая без слов и напоминаний те
места, где когда-то гуляли с Сашенькой; обе черные, и Елена Петровна приличная и важная, как старая генеральша, — ходили они медленно и не спеша, далеко и долго виднелись где-нибудь на берегу среди маленьких мещанских домишек
в мягкой обесцвеченности тихих летних сумерек. Иногда Линочка предлагала присесть на крутом берегу и отдохнуть, но Елена Петровна отвечала...
Подняв голову, испуганно следит за ней Линочка и бесшумно прячется
в одеяло: и тихонько поскрипывает постель, давая
место старому телу, и снова
в постепенности зарождаются вздохи и шепот, точно какую-то стену прогрызает осторожная и пугливая мышь.
Но буря пронеслась, наступил день, и Елена Петровна успокоилась и снова, останавливаясь, начала вопросительно поглядывать на Линочку. Уже давно никто не нарушал их одиночества даже звонком, и, когда
в прихожей среди тишины резко звякнул звонок, Елена Петровна вздрогнула и, трясясь, сразу заспешив с очками, обратилась к двери; молчала Линочка, не трогаясь с
места, и кто-то тихо раздевался
в прихожей.