— Ни минуты, ни секундочки! Пусть они, умные да талантливые, делают по-своему, а мы, бесталанные, двинем по низу, того-этого! Я мужик, а ты мальчишка, ну и ладно, ну и пойдем по-мужичьему да по-ребячьему! Мать ты моя, земля ты моя родная, страдалица моя вековечная — земно кланяюсь тебе, подлец, сын твой — подлец!
Пышные белокурые волосы последней шотландской королевы, мгновенно поседевшие в короткое время, когда «джентельмены делали ее туалет» и укладывали страдалицу на плаху в большой зале Фодрайнгенского замка, не могли быть страшнее этого пота, которым потел этот отец, бившийся из-за спасения своего ребенка.
Глаза его, полные слез, с любовью остановились на бледном лице страдалицы, которой, казалось, становилось лучше, потому что она свободнее дышала, на лбу у нее показалась каплями испарина — этот благодетельный признак в тифозном состоянии.
Правда, я ничем не связана, я никого не обманываю (кроме света), но если б даже у меня и был муж, я все-таки не вижу, во что нам драпироваться и как твердить ежесекундно, что мы всем пожертвовали человеку! А уж мне-то, в моем положении, было бы совсем нелепо ныть и представлять из себя страдалицу.
Если с первым мужем ей относительно повезло – он оказался безобидным и, в общем-то, добрым прожигателем жизни, то второй муж чуть не свёл страдалицу в могилу.
Если с первым мужем ей относительно повезло – он оказался безобидным и, в общем-то, добрым прожигателем жизни, то второй муж чуть не свёл страдалицу в могилу.
Итак, что мы имеем, гордая страдалица, которая нашла шикарный предлог, чтобы ничего не менять в жизни.
Но не успела бедная страдалица сделать свободный вдох, как из неё полезла другая, ещё более толстая и зубастая тварь.