Неточные совпадения
Но холодная вода начала действовать. Помогло
и то, что дежурный надзиратель, все тот же старик, несколько раз лекарственно ударил Янсона по голове.
И это ощущение
жизни действительно прогнало
смерть,
и Янсон открыл глаза,
и остальную часть ночи, с помутившимся мозгом, крепко проспал. Лежал на спине, с открытым ртом,
и громко, заливисто храпел;
и между неплотно закрытых век белел плоский
и мертвый глаз без зрачка.
Было дико
и нелепо. Впереди стояла
смерть, а тут вырастало что-то маленькое, пустое, ненужное,
и слова трещали, как пустая скорлупа орехов под ногою.
И, почти плача — от тоски, от того вечного непонимания, которое стеною всю
жизнь стояло между ним
и близкими
и теперь, в последний предсмертный час, дико таращило свои маленькие глупые глаза, Василий закричал...
Как во всю
жизнь свою Таня Ковальчук думала только о других
и никогда о себе, так
и теперь только за других мучилась она
и тосковала сильно.
Смерть она представляла себе постольку, поскольку предстоит она, как нечто мучительное, для Сережи Головина, для Муси, для других, — ее же самой она как бы не касалась совсем.
И если бы собрались к ней в камеру со всего света ученые, философы
и палачи, разложили перед нею книги, скальпели, топоры
и петли
и стали доказывать, что
смерть существует, что человек умирает
и убивается, что бессмертия нет, — они только удивили бы ее. Как бессмертия нет, когда уже сейчас она бессмертна? О каком же еще бессмертии, о какой еще
смерти можно говорить, когда уже сейчас она мертва
и бессмертна, жива в
смерти, как была жива в
жизни?
О многом думала она — ибо нить
жизни не обрывалась для нее
смертью и плелась спокойно
и ровно.
«Неужели это
смерть? Боже мой, как она прекрасна! Или это
жизнь? Не знаю, не знаю. Буду смотреть
и слушать».
Но скоро тело привыкло
и к этому режиму,
и страх
смерти появился снова, — правда, не такой острый, не такой огневый, но еще более нудный, похожий на тошноту. «Это оттого, что тянут долго, — подумал Сергей, — хорошо бы все это время, до казни, проспать», —
и старался как можно дольше спать. Вначале удавалось, но потом, оттого ли, что переспал он, или по другой причине, появилась бессонница.
И с нею пришли острые, зоркие мысли, а с ними
и тоска о
жизни.
«Разве я ее, дьявола, боюсь? — думал он о
смерти. — Это мне
жизни жалко. Великолепная вещь, что бы там ни говорили пессимисты. А что если пессимиста повесить? Ах, жалко
жизни, очень жалко.
И зачем борода у меня выросла? Не росла, не росла, а то вдруг выросла.
И зачем?»
Когда он проснулся в камере с ясным сознанием, что с
жизнью все покончено, что впереди только несколько часов ожидания в пустоте
и смерть, — стало как-то странно.
Смерти еще нет, но нет уже
и жизни, а есть что-то новое, поразительно непонятное,
и не то совсем лишенное смысла, не то имеющее смысл, но такой глубокий, таинственный
и нечеловеческий, что открыть его невозможно.
Времени не стало, как бы в пространство превратилось оно, прозрачное, безвоздушное, в огромную площадь, на которой все,
и земля,
и жизнь,
и люди;
и все это видимо одним взглядом, все до самого конца, до загадочного обрыва —
смерти.
Святотатственною рукою была отдернута завеса, сызвека скрывающая тайну
жизни и тайну
смерти,
и они перестали быть тайной, — но не сделались они
и понятными, как истина, начертанная на неведомом языке.
Он уже не может выбрать свободно:
жизнь или
смерть, как все люди, а его непременно
и неизбежно умертвят.
И на суде —
и этому, пожалуй, не поверили бы даже товарищи, хорошо знавшие его холодное бесстрашие
и надменность, — он думал не о
смерти и не о
жизни: он сосредоточенно, с глубочайшей
и спокойной внимательностью, разыгрывал трудную шахматную партию.
Словно шел по узкому, как лезвие ножа, высочайшему горному хребту
и на одну сторону видел
жизнь, а на другую видел
смерть, как два сверкающих, глубоких, прекрасных моря, сливающихся на горизонте в один безграничный широкий простор.
И у Вернера начинала кружиться голова.
И казалось минутами, что они едут на какой-то праздник; странно, но почти все ехавшие на казнь ощущали то же
и, наряду с тоскою
и ужасом, радовались смутно тому необыкновенному, что сейчас произойдет. Упивалась действительность безумием,
и призраки родила
смерть, сочетавшаяся с
жизнью. Очень возможно, что на домах развевались флаги.
Неточные совпадения
Почтмейстер вдался более в философию
и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы «Ночи»
и «Ключ к таинствам натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о
жизни,
смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно; впрочем, он был остряк, цветист в словах
и любил, как сам выражался, уснастить речь.
Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей
жизни на большой дороге; следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только
смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек
и сожалений.
— Н… нет, видел, один только раз в
жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел,
и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою
смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел
и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Одна
смерть и сто
жизней взамен — да ведь тут арифметика!
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к
смерти, за час до
смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале,
и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение
и вечная буря, —
и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю
жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!