Неточные совпадения
— В час дня, ваше превосходительство! — звучала сказанная фраза, переливалась на все голоса: то весело-насмешливая, то сердитая, то упрямая и тупая. Словно поставили в спальню сотню заведенных граммофонов, и все они, один за
другим,
с идиотской старательностью машины выкрикивали приказанные им слова...
В ночном белье,
с взлохматившейся от беспокойных движений бородою,
с сердитыми глазами, сановник был похож на всякого
другого сердитого старика, у которого бессонница и тяжелая одышка.
Быстро взглядывали, ловили на лету какое-нибудь слово, более интересное, чем
другие, — и снова продолжали думать,
с того же места, на каком остановилась мысли.
И то, что оно не открывалось все сразу, а целомудренно таилось в дымке прозрачных облаков, делало его милым, как девушку, которую любишь; и Сергей Головин глядел в небо, пощипывал бородку, щурил то один, то
другой глаз
с длинными пушистыми ресницами и что-то усиленно соображал.
Самая вежливость,
с какою давал он короткие и точные ответы, казалась опасною в его устах, в его полупоклоне; и если на всех
других арестантский халат казался нелепым шутовством, то на нем его не было видно совсем, — так чуждо было платье человеку.
И хотя у
других террористов были найдены бомбы и адские машины, а у Вернера только черный револьвер, судьи считали почему-то главным его и обращались к нему
с некоторой почтительностью, так же кратко и деловито.
Его уже давно следовало прогнать, как прогоняли его и
с других мест, но он был дешев и
другие работники бывали не лучше, и так оставался он два года.
Однажды он получил письмо по-эстонски, но так как сам был неграмотен, а
другие по-эстонски не знали, то так письмо и осталось непрочитанным; и
с каким-то диким, изуверским равнодушием, точно не понимая, что письмо несет вести
с родины, Янсон бросил его в навоз.
Хотя Янсон и приговорен был к смертной казни, но таких, как он, было много, и важным преступником его в тюрьме не считали. Поэтому
с ним разговаривали без опаски и без уважения, как со всяким
другим, кому не предстоит смерть. Точно не считали его смерти за смерть. Надзиратель, узнав о приговоре, сказал ему наставительно...
Но
другой,
с широкой русской бородою и татарскими, как у Цыганка, глазами, мечтательно поглядел куда-то поверх Цыганка, улыбнулся и возразил...
Солдат сурово,
с опаскою взглянул на него, переглянулся
с товарищем и пощупал замок у ружья.
Другой сделал так же. И всю дорогу до тюрьмы солдаты точно не шли, а летели по воздуху — так, поглощенные преступником, не чувствовали они ни земли под ногами, ни времени, ни самих себя.
Так утром радостно думает человек о доме своих
друзей, куда войдет он вечером
с приветом на смеющихся устах.
Но скоро тело привыкло и к этому режиму, и страх смерти появился снова, — правда, не такой острый, не такой огневый, но еще более нудный, похожий на тошноту. «Это оттого, что тянут долго, — подумал Сергей, — хорошо бы все это время, до казни, проспать», — и старался как можно дольше спать. Вначале удавалось, но потом, оттого ли, что переспал он, или по
другой причине, появилась бессонница. И
с нею пришли острые, зоркие мысли, а
с ними и тоска о жизни.
И все стало казаться игрушечным Василию Каширину, присужденному к смертной казни через повешение: его камера, дверь
с глазком, звон заведенных часов, аккуратно вылепленная крепость, и особенно та механическая кукла
с ружьем, которая стучит ногами по коридору, и те
другие, которые, пугая, заглядывают к нему в окошечко и молча подают еду.
Хлопотливо и часто, догоняя
друг друга, падали быстрые капельки и дружно чеканили звонкую песню; но вдруг собьется одна
с голоса, и все запутается в веселом плеске, в торопливой неразберихе.
Но вдруг наклонил голову, вытянул шею и так пошел вперед, к
другим. Из растрепанной рамки волос и бороды черные глаза его глядели дико и остро,
с несколько безумным выражением.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.