Неточные совпадения
И этот «завтрашний час дня», который еще
так недавно ничем не отличался от других, был только спокойным движением стрелки по циферблату золотых часов, вдруг приобрел зловещую убедительность, выскочил из циферблата, стал жить отдельно, вытянулся,
как огромный черный столб, всю жизнь разрезающий надвое.
Как будто ни до него, ни после него не существовало никаких других часов,
а он только один, наглый и самомнительный, имел право на какое-то особенное существование.
Однажды он получил письмо по-эстонски, но
так как сам был неграмотен,
а другие по-эстонски не знали, то
так письмо и осталось непрочитанным; и с каким-то диким, изуверским равнодушием, точно не понимая, что письмо несет вести с родины, Янсон бросил его в навоз.
Но
так как нож при этом он упустил, то хозяйка оказалась сильнее и не только не дала себя изнасиловать,
а чуть не удушила его.
Но скоро тело привыкло и к этому режиму, и страх смерти появился снова, — правда, не
такой острый, не
такой огневый, но еще более нудный, похожий на тошноту. «Это оттого, что тянут долго, — подумал Сергей, — хорошо бы все это время, до казни, проспать», — и старался
как можно дольше спать. Вначале удавалось, но потом, оттого ли, что переспал он, или по другой причине, появилась бессонница. И с нею пришли острые, зоркие мысли,
а с ними и тоска о жизни.
Потный, с прилипшей к телу мокрой рубахой, распустившимися, прежде курчавыми волосами, он судорожно и безнадежно метался по камере,
как человек, у которого нестерпимая зубная боль. Присаживался, вновь бегал, прижимался лбом к стене, останавливался и что-то разыскивал глазами — словно искал лекарства. Он
так изменился, что
как будто имелись у него два разных лица, и прежнее, молодое ушло куда-то,
а на место его стало новое, страшное, пришедшее из темноты.
Вернер понимал, что казнь не есть просто смерть,
а что-то другое, — но во всяком случае решил встретить ее спокойно,
как нечто постороннее: жить до конца
так,
как будто ничего не произошло и не произойдет.
«Отчего мне
так легко, радостно и свободно? Именно свободно. Подумаю о завтрашней казни — и
как будто ее нет. Посмотрю на стены —
как будто нет и стен. И
так свободно, словно я не в тюрьме,
а только что вышел из какой-то тюрьмы, в которой сидел всю жизнь. Что это?»
Но раз, другой взглянули, улыбнулись и сразу почувствовали себя непринужденно и просто,
как прежде: никакой перемены не произошло,
а если и произошло что-то, то
так ровно легло на всех, что для каждого в отдельности стало незаметно.
Но тут предложили ехать. И были
так любезны, что разрешили рассесться парами,
как хотят. И вообще были очень, даже до чрезмерности любезны: не то старались выказать свое человеческое отношение, не то показать, что их тут совсем нет,
а все делается само собою. Но были бледны.
Как будто сразу из вагона выкачали весь воздух:
так трудно стало дышать. Выросшее сердце распирало грудь, становилось поперек горла, металось безумно — кричало в ужасе своим кроваво-полным голосом.
А глаза смотрели вниз на подрагивающий пол,
а уши слушали,
как все медленнее вертелись колеса — скользили — опять вертелись — и вдруг стали.
—
Как же это
так! Господа,
а? Мне-то одному, что ль? В компании-то оно веселее. Господа! Что же это?
— А вот на что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда не потакал им и обходился с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается;
а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я и буду знать, что и у нас внутри делается.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он
так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! //
А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки,
как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались,
а поступил
как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и,
как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки,
а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «
А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.