В голосе был ужас и что-то детское и молящее. Как будто так огромно было несчастие, что нельзя уже и не нужно было одеваться гордостью и скользкими, лживыми словами, за которыми прячут люди свои чувства. Попадья стала на колени у постели мужа и взглянула ему в лицо: при слабом синеватом свете лампадки оно казалось бледным, как у мертвеца, и неподвижным, и черные глаза одни косились на нее; и лежал он навзничь, как тяжело больной или ребенок, которого напугал страшный сон и он не смеет пошевельнуться.
Неточные совпадения
Она наливала четверть стакана водки, нерешительно добавляла еще и
выпивала до дна, маленькими непрерывными глотками, как
пьют женщины.
В груди становилось горячо, хотелось какого-то веселья, шума и света, и людских громких
голосов.
Попадья билась головой, порывалась куда-то бежать и рвала на себе платье. И так сильна
была в охватившем ее безумии, что не могли с нею справиться о. Василий и Настя, и пришлось звать кухарку и работника. Вчетвером они осилили ее, связали полотенцами руки и ноги и положили на кровать, и остался с нею один о. Василий. Он неподвижно стоял у кровати и смотрел, как судорожно изгибалось и корчилось тело и слезы текли из-под закрытых век. Охрипшим от крику
голосом она молила...
Ходил
в хороводах наравне с молодыми девками и ребятами;
пел жалобные песни высоким переливчатым
голосом, и тому, кто его слышал, плакать хотелось, а он насмешливо и тихо улыбался.
Но
в его
голосе, когда он говорил с попадьею,
в его взгляде, обращенном на нее,
была тихая нежность, которую одна только она могла уловить своим измученным сердцем.
Лицо у него
было темное от ночи, а глаза ласково светились, и
в сдержанном
голосе словно таилась необъятная ширь полей и запахов трав и радость продолжительной работы.
Вся улица
была запружена народом; мужики толкались
в свежей грязи, образовавшейся от пролитой воды, возбужденно и громко разговаривали и внимательно присматривались друг к другу, точно не узнавали сразу ни знакомых лиц, ни
голосов.
Попадья глухо заволновалась; вероятно, она пришла
в себя, и ей нужно
было что-то сказать, но вместо слов из горла ее выходил глухо отрывистый хрип. О. Василий отнял руки от лица: на нем не
было слез, оно
было вдохновенно и строго, как лицо пророка. И когда он заговорил, раздельно и громко, как говорят с глухими,
в голосе его звучала непоколебимая и страшная вера.
В ней не
было человеческого, дрожащего и
в силе своей; так мог говорить только тот, кто испытывал неизъяснимую и ужасную близость Бога.
Зовет блуждающих колокол, и
в бессилии плачет его старый, надорванный
голос. И она качается на его черных слепых звуках и
поет: их двое, двое, двое! И к дому мчится, колотится
в его двери и окна и воет: их двое, их двое!
Теперь же песенка была такая слабенькая — о, не то чтобы заунывная (это был какой-то романс), но как будто бы
в голосе было что-то надтреснутое, сломанное, как будто голосок не мог справиться, как будто сама песенка была больная.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И скоро звонкий
голос Оли //
В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею
в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они
поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца
в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но
в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик
в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека //
В кусты припадшего стрелка.
Я
был рожден для жизни мирной, // Для деревенской тишины: //
В глуши звучнее
голос лирный, // Живее творческие сны. // Досугам посвятясь невинным, // Брожу над озером пустынным, // И far niente мой закон. // Я каждым утром пробужден // Для сладкой неги и свободы: // Читаю мало, долго сплю, // Летучей славы не ловлю. // Не так ли я
в былые годы // Провел
в бездействии,
в тени // Мои счастливейшие дни?
Ты
в сновиденьях мне являлся, // Незримый, ты мне
был уж мил, // Твой чудный взгляд меня томил, //
В душе твой
голос раздавался // Давно… нет, это
был не сон!