К краю обрыва подходят двое: Николай Глуховцев и Ольга Николаевна, девушка лет восемнадцати. Глуховцев в красной русской рубахе, поверх которой накинута серая студенческая тужурка, и в летней фуражке с белым верхом; девушка в легкой летней блузе с открытой шеей; верхнюю драповую кофту держит на руке ее спутник.
Ольга Николаевна (плачет). И ты… и ты презираешь меня, господи. И никто… и ни одна душа на свете… не видит, что ведь я же девочка… мне еще восемнадцати лет нету… кто же пожалеет меня? Господи! Кому я нужна? Взять бы мне уксусной… эссенции… да и от… равиться.
Красивая борзая собака с голубым ошейником вбежала в гостиную, стуча ногтями по полу, а вслед за нею вошла девушка лет восемнадцати, черноволосая и смуглая, с несколько круглым, но приятным лицом, с небольшими темными глазами. Она держала в руках корзину, наполненную цветами.
Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают), ну а там… а там опять больница… вино… кабаки… и еще больница… года через два-три — калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с…
Когда мне исполнилось восемнадцать лет и мне предстояло встать на военный учёт, я попросил предоставить мне статус отказника от военной службы по соображениям совести.
Прошло уже восемнадцать лет, но я не представляю свою жизнь без запаха типографской краски от страниц нового издания и ощущения тяжести очередного тома в руке.
Когда отцу исполнилось восемнадцать лет, дед затеял раздел имущества, но семья продолжала жить вместе.
Когда мне исполнилось восемнадцать лет и мне предстояло встать на военный учёт, я попросил предоставить мне статус отказника от военной службы по соображениям совести.
Прошло уже восемнадцать лет, но я не представляю свою жизнь без запаха типографской краски от страниц нового издания и ощущения тяжести очередного тома в руке.