Неточные совпадения
Конечно,
не нужно было ездить; но, как у человека, сделавшего быстрый, неосторожный и бесцельный выстрел, была у него потребность догнать пулю и схватить ее
руками, и казалось, что если он сам посмотрит на убитых, то что-то изменится к лучшему.
На следующее утро, побуждаемый все тем же мучительным любопытством и желанием продолжить,
не давать совершиться,
не давать окончиться тому, что уже совершилось и окончилось, он посетил в городской больнице раненых. Мертвые — те глядели на него, а от этих он
не мог дождаться взгляда; и в этом упорстве, с каким отводились от него взоры, он почувствовал бесповоротность совершившегося. Кончено, что-то огромное кончено, и больше
не за чем и некуда протягивать
руки.
Губернатор давно закончил прием, собирается ехать к себе на дачу и ждет чиновника особых поручений Козлова, который поехал кое за какими покупками для губернаторши. Он сидит в кабинете за бумагами, но
не работает и думает. Потом встает и, заложив
руки в карманы черных с красными лампасами штанов, закинув седую голову назад, ходит по комнате крупными, твердыми, военными шагами. Останавливается у окна и, слегка растопырив большие, толстые пальцы, внушительно и громко говорит...
Он заранее вынул его из кармана и, зажав в маленький твердый комок, держал в правой
руке; потом осторожно расправил его и быстро махнул, но
не вверх, а вперед, словно бросал что.
При повороте на Дворянскую улицу блеснул на солнце лаком сапог и молодцевато козырнул безусый помощник пристава, тот, что демонстрировал трупы, а когда проезжали мимо части, из раскрытых ворот вынеслись на лошадях два стражника и громко захлопали копытами по пыли. Лица у них были полны готовности, и смотрели они оба
не отрываясь в спину губернатора. Чиновник сделал вид, что
не заметил их, а губернатор хмуро взглянул на чиновника и задумался, сложив на коленях
руки в белых перчатках.
— Прости, папа, но ведь это же получается такая бессмыслица, — офицер прижал красивую голову к плечу и развел
руками, — ведь это же я
не знаю, что такое. Мама охает, ты толкуешь о какой-то смерти — ну из-за чего это? Как
не стыдно, папа. Я всегда знал тебя за благоразумного, твердого человека, а теперь ты точно ребенок или нервная женщина. Прости, но я
не понимаю этого.
Надежда погасла. Ничего нового и особенно умного Егор
не сказал; но была в его словах страшная убедительность, как в тех полуснах, что грезились губернатору в его долгие одинокие прогулки. Одна фраза: «Народ желает» — очень точно выразила то, что чувствовал сам Петр Ильич, и была особенно убедительной, неопровержимой; но, быть может, даже
не в словах Егора была эта странная убедительность, а во взгляде, в завитках сизых волос, в широких, как лопаты,
руках, покрытых свежею землею.
Как будто сам древний, седой закон, смерть карающий смертью, давно уснувший, чуть ли
не мертвый в глазах невидящих — открыл свои холодные очи, увидел убитых мужчин, женщин и детей и властно простер свою беспощадную
руку над головой убившего.
С завода прибежал муж, испуганный,
не успевший отмыть закопченного лица; блуза у него была также закопченная, лоснящаяся от масла, и промасленной грязной тряпкой был завязан обожженный палец на левой
руке.
Она молчала, вздрагивала и смотрела дико,
не мигая. Посмотрел на затекшие, побагровевшие
руки, стянутые веревкой безжалостно, и развязал их, тронул пальцами голое желтое плечо. Уже ехал на извозчике городовой.
Мне приснилось, что хоронили вас
не в черном гробу, как стариков и вообще пожилых людей, а в белом, как хоронят девушек, и несли ваш гроб по Московской улице городовые, но
не на
руках, а на головах.
Но устроена она была плохо, неопытными
руками какого-то любителя, только слыхавшего о существовании подобных вещей, и взорваться никаким образом
не могла.
Утром он забывал поздороваться, вечером — проститься, и когда жена подставляла свою
руку, а дочь Зизи — свой гладкий лоб, он как-то
не понимал, что нужно делать с
рукой и гладким лбом. Когда являлись к завтраку гости, вице-губернатор с женой или Козлов, то он
не поднимался к ним навстречу,
не делал обрадованного лица, а спокойно продолжал есть. И, кончив еду,
не спрашивал у Марии Петровны позволения встать, а просто вставал и уходил.
Вечерами, чтобы несколько рассеять дурное настроение мужа, Мария Петровна приходила к нему в кабинет, пробовала ему голову
рукой,
не горячая ли, и начинала говорить о загранице. Но он просто и невежливо удалял ее...
— Все равно ничего
не поделаешь, — говорил, оправдываясь, один, похожий на консисторского чиновника, бритый, благообразный и в высшей степени трезвый. Он торопливо прожевывал горячий пирожок и, еще
не доев, левой
рукой поднимал металлическую крышку с ящика, чтобы достать новый. — Если человек от старости из ума выжил и сам на рожон лезет, то что же с ним поделаешь, скажите, пожалуйста?
Он мрачно, большими собачьими глотками, глотал колбасу, селедку, все, что попадало под
руку, и казалось, ест медленно, но на самом деле поглощал быстро и много. И водку он пил так же, но никогда
не бывал пьян, как
не бывал и сыт.
Правда, они
не были похожи на ангелов, эти два приниженные человека, и
не их
рукам было отстранить гору, падавшую на человека.
— Прошение? О чем? — так же ненужно, но точно обязанный поддерживать игру, спросил губернатор. Но
руки за бумагой
не протянул.
А тот, все еще держа в левой
руке никого
не обманывающую бумагу и
не отдавая ее губернатору, правой тащил запутавшийся в подкладке револьвер, морщась от усилий.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую в
руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они
не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул
рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.