Неточные совпадения
Любя не менее дочерей свою сестричку-сиротку, как называл ее Степан Михайлович, он был очень нежен
с ней по-своему; но Прасковья Ивановна, по молодости лет или, лучше сказать, по детскости своей, не могла ценить
любви и нежности своего двоюродного брата, которые не выражались никаким баловством, к чему она уже попривыкла, поживши довольно долго у своей бабушки; итак немудрено, что она скучала в Троицком и что ей хотелось воротиться к прежней своей жизни у старушки Бактеевой.
Прочла ли она в era глазах, полных слез при встрече
с нею, сколько скрывается
любви под суровой наружностью и жестоким самовластием этого человека?
Он принял Куролесова
с радушием, прямо и откровенно высказал свои прежние сомнения и обещал ему, если он всегда будет так хорошо себя вести, — родственную
любовь и дружбу.
Я не знаю, жалко ли ей стало молодого безответного человека, терпевшего за
любовь к ней насмешки, поняла ли она, что это не минутное увлечение, не шутка для него, а вопрос целой жизни — не знаю, но суровая красавица не только благосклонно кланялась и смотрела на Алексея Степаныча, но даже заговаривала
с ним; робкие, несвязные ответы, прерывающийся от внутреннего волнения голос не казались ей ни смешными, ни противными.
Но мало-помалу постоянная благосклонность и внимание, приветливые, как будто ободряющие взгляды Софьи Николавны (так ему казалось), а всего более
любовь, овладевшая всем существом его, снова вызвали отброшенную мысль, и она скоро сроднилась, сжилась
с его жизнью.
Татьяна Степановна, несколько романическая девица, любившая брата больше, чем другие сестры, слушала его
с участием и, наконец, так увлеклась, что открыла ему весь секрет: семья знала уже об его
любви и смотрела на нее неблагоприятно.
Вот каким образом происходило дело: месяца за два до приезда Алексея Степаныча, Иван Петрович Каратаев ездил зачем-то в Уфу и привез своей жене эту городскую новость; Александра Степановна (я сказал о ее свойствах) вскипела негодованием и злобой; она была коновод в своей семье и вертела всеми, как хотела, разумеется кроме отца; она обратила в шпионы одного из лакеев Алексея Степаныча, и он сообщал ей все подробности об образе жизни и о
любви своего молодого барина; она нашла какую-то кумушку в Уфе, которая разнюхала, разузнала всю подноготную и написала ей длинную грамоту,
с помощию отставного подьячего, составленную из городских вестей и сплетен дворни в доме Зубина, преимущественно со слов озлобленных приданых покойной мачехи.
Итак, устроили следующую машинацию: [Машинация (правильно — махинация) — жульничество, неблаговидные действия для достижения корыстных целей, темные делишки.] одну из родных племянниц Арины Васильевны, петую дуру, смертную вестовщицу и пьяницу, Флену Ивановну Лупеневскую, научили приехать как будто в гости в Багрово и между прочими россказнями рассказать про
любовь Алексея Степаныча, разумеется,
с самой невыгодной стороны для Софьи Николавны.
— Через несколько дней, которые не были потеряны даром, потому что Арина Васильевна
с дочерьми успели напеть в уши старику много неблагоприятного для
любви Алексея Степаныча, вдруг, как снег на голову, явился он сам, что мы уже знаем.
Прошло еще два дня: сердце молодого человека разрывалось; тоска по Софье Николавне и
любовь к ней росли
с каждым часом, но, вероятно, он не скоро бы осмелился говорить
с отцом, если бы Степан Михайлович не предупредил его сам.
Хотя Алексей Степаныч не привык откровенно говорить
с отцом, которого больше боялся, чем любил, но
любовь к Софье Николавне придала ему смелость.
— Что пролетело по душе его в эти минуты, какая борьба совершилась у железной воли
с отцовскою
любовью и разумностью, как уступил победу упорный дух?.. трудно себе представить; но когда раздался за дверью голос Мазана: «Кушанье готово», дедушка вышел спокоен, и ожидавшие его жена и дочери, каждая у своего стула, не заметили на слегка побледневшем лице его ни малейшего гнева; напротив, он был спокойнее, чем поутру, даже веселее, и кушал очень аппетитно.
Она просто, ясно, без всякого преувеличения, описала постоянную и горячую
любовь Алексея Степаныча, давно известную всему городу (конечно, и Софье Николавне);
с родственным участием говорила о прекрасном характере, доброте и редкой скромности жениха; справедливо и точно рассказала про его настоящее и будущее состояние; рассказала правду про всё его семейство и не забыла прибавить, что вчера Алексей Степанович получил чрез письмо полное согласие и благословение родителей искать руки достойнейшей и всеми уважаемой Софьи Николавны; что сам он от волнения, ожидания ответа родителей и несказанной
любви занемог лихорадкой, но, не имея сил откладывать решение своей судьбы, просил ее, как родственницу и знакомую
с Софьей Николавной даму, узнать: угодно ли, не противно ли будет ей, чтобы Алексей Степаныч сделал формальное предложение Николаю Федоровичу.
На все такие предварительные условия и предъявления будущих прав жены Алексей Степаныч отвечал
с подобострастием, что «все желания Софьи Николавны для него закон и что его счастие будет состоять в исполнении ее воли…», и этот ответ, недостойный мужчины, верный признак, что на
любовь такого человека нельзя положиться, что он не может составить счастья женщины, — мог понравиться такой умной девушке.
Его
любовь, несколько успокоившаяся, приутихшая от частых свиданий и простого, ласкового обращения Софьи Николавны, от уверенности в близости свадьбы, несколько запуганная и как будто пристыженная насмешками сестер, — вспыхнула
с такою яростью, что в настоящую минуту он был способен на всякое самоотвержение, на всякий отчаянный поступок, пожалуй — на геройство.
Целая жизнь, долгая жизнь
с мужем-неровней, которого она при всей
любви не может вполне уважать, беспрестанное столкновение совсем различных понятий, противоположных свойств, наконец частое непонимание друг друга… и сомнение в успехе, сомнение в собственных силах, в спокойной твердости, столько чуждой ее нраву, впервые представилось ей в своей поразительной истине и ужаснуло бедную девушку!..
— Чем я заслужила их
любовь?..» Наконец, когда все, от старого до малого, перецеловали руку у молодой барыни и некоторые были перецелованы ею, когда все получили щедрые подарки, Степан Михайлыч взял за руку Софью Николавну и подошел
с ней к толпе мордвы.
Зная и прежде, что у нее вся надежда на свекра, она тогда же приняла твердое намерение непременно снискать его
любовь; но теперь она сама его полюбила, и расчет ума соединился
с сердечным влечением.
Софья Николавна скоро одумалась, вновь раскаянье заговорило в ней, хотя уже не
с прежнею силой; она переменила тон,
с искренним чувством
любви и сожаления она обратилась к мужу, ласкала его, просила прощенья,
с неподдельным жаром говорила о том, как она счастлива, видя
любовь к себе в батюшке Степане Михайлыче, умоляла быть
с ней совершенно откровенным, красноречиво доказала необходимость откровенности — и мягкое сердце мужа, разнежилось, успокоилось, и высказал он ей все, чего решился было ни под каким видом не сказывать, не желая ссорить жену
с семьей.
Это предвидели в Багрове и нарочно отправили Елизавету Степановну, чтоб она по превосходству своего ума и положения в обществе (она была генеральша) могла воздерживать порывы дружелюбия простодушной Аксиньи Степановны; но простая душа не поддалась умной и хитрой генеральше и на все ее настойчивые советы отвечала коротко и ясно: «Вы себе там, как хотите, не любите и браните Софью Николавну, а я ею очень довольна; я кроме ласки и уважения ничего от нее не видала, а потому и хочу, чтоб она и брат были у меня в доме мною так же довольны…» И всё это она исполняла на деле
с искренней
любовью и удовольствием: заботилась, ухаживала за невесткой и потчевала молодых напропалую.
Впрочем, у Софьи Николавны лежал свой камень на сердце: она еще не решилась и не знала, как поступить
с мужем, который осердился в первый раз за обидные слова об Александре Степановне: дожидаться ли, чтоб он сам обратился к ней, или прекратить тягостное положенье, испросив у него прощенья и своей
любовью, нежностью, ласками заставить его позабыть ее проклятую вспыльчивость?
Не нужно и говорить,
с какою
любовью и благодарностью отвечала Софья Николавна на все малейшие, для многих неуловимые, разнообразные проявления
любви к ней непреклонно строгого свекра.
С Аксиньей же Степановной, которую старик звал добрухой и простухой, и майоршей, когда бывал весел, Софья Николавна простилась
с искренним чувством благодарности и родственной
любви.
То, что беспрестанно случается в жизни
с большею частью молодых женщин, то же происходило и
с Софьей Николавной: сознание в неравенстве
с собою, сознание в некоторой ограниченности чувств и понятий своего мужа нисколько не мешало ей пламенно и страстно к нему привязываться — и уже начинала мелькать у нее неясная мысль, что он не так ее любит, как может любить, потому что не безгранично предан он
любви своей, потому что не ею одною он занят, потому что любит и пруд, и остров, и степь, населенную куликами, и воду
с противной ей рыбою.
Нельзя сказать, чтоб он не радостно смотрел на их теперешнюю взаимную
любовь, на эту нежную предупредительность, на это ничем не отвлекаемое страстное внимание Софьи Николавны к своему мужу, — нет, он веселился, глядя на них, но
с примесью какого-то опасенья,
с какою-то неполнотою веры в прочность и продолжительность этого прекрасного явления.
Пришел Алексей Степаныч и старик, растроганный искренно нежностью своей дочери, искреннею ласковостью своего зятя, взаимною
любовью обоих, слушал все их рассказы
с умилением и благодарил бога со слезами за их счастие.
Так вот какой имела исход эта нежная, взаимная
любовь отца и дочери, скрепленная, казалось, неразрывными узами временного охлаждения, произведенного покойною Александрой Петровной, потом раскаянием и благодарностью со стороны виновного отца и пламенною безграничною горячностью невиноватой дочери, забывшей все прежние оскорбления, — дочери, которая посвятила свою жизнь больному старику, которая вышла замуж именно за такого человека и
с таким условием, чтоб он не разлучал ее
с отцом!..
Мысль, что скажет уфимский свет, особенно значительные дамы, в нем живущие, потом мысль, что подумает мужнина семья, а всего более — что скажет свекор, узнав, что Софья Николавна съехала от отца, — эти мысли язвили ее самолюбие и гордость и терзали ее наравне
с оскорбленным чувством дочерней
любви.
Дивилась она, как прежде ей самой не пришло всё это в голову, и
с благодарною
любовью обняла Алексея Степаныча.
Все интересы, все другие привязанности побледнели перед материнскою
любовью, и Софья Николавна предалась новому своему чувству
с безумием страсти.
С возвращением в Уфу к обыденной, праздной, городской жизни, вероятно, всё бы это усилилось; но тяжкое, страдальческое положение уже действительно умирающего отца поглотило все тревоги, наполнило собою ум и чувства Софьи Николавны, и она предалась вся безраздельно, согласно закону своей нравственной природы, чувству дочерней
любви.
Старика Зубина некогда очень любили;
любовь эта забывалась понемногу, сострадание к его несчастному положению ослабевало
с каждым днем; но когда весть о смерти Николая Федорыча облетела город, все точно вспомнили и вновь почувствовали и
любовь к нему и жалость к его страдальческому состоянию.
Долго боролась Сальме
с своею
любовью, которая жарче горит в сердцах азиатских женщин.
Командир полка, в котором служил Тимашев, добрейший и любезнейший из людей, любимый всеми без исключения, генерал-майор Мансуров, прославившийся потом
с Суворовым на Альпийских горах при переправе через Чертов мост, сам недавно женившийся по
любви, знал приключения своего капитана, сочувствовал им и принял влюбленных под свое покровительство.
Испытав всю безграничность, всё увлечение, всё могущество материнской
любви,
с которою, конечно, никакое другое чувство равняться не может, Софья Николавна сама смотрела на свое настоящее положение
с уважением; она приняла за святой долг сохранением душевного спокойствия сохранить здоровье носимого ею младенца и упрочить тем его существование, — существование, в котором заключались все ее надежды, вся будущность, вся жизнь.