Неточные совпадения
Что сделалось с этой трагедией, равно как
и со всеми рукописными сочинениями Николева, умершего в 1815 году, — ничего не знаю. [По сведениям, полученным мною от почтенного С. А. М., находившегося в близких сношениях с Н. П. Николевым, все его бумаги перешли в руки Н. М. Шатрова
и, вероятно, были доставлены им ближайшему наследнику.] Из приведенных мною четырех сильных стихов можно заключить,
что вся трагедия написана в таком
же лирическом, восторженном духе.
Шатров любил Николева, как близкого родного, ухаживал за ним во время его болезни, развлекал во время скуки, видел в нем великого писателя, прибавляя по секрету,
что у него много
и дряни, —
и тот
же Шатров ругался над слепотой Николева
и задыхался от сдержанного смеха, когда слепец натыкался на подставленный ему стул
и больно ушибался.
Вспоминая теперь об этих людях, я нахожу,
что Ильин
и Николев разыгрывали одну
и ту
же комедию: слепой представлял зрячего, а бедняк — знатного богача.
Я тут
же сообщал потихоньку Шушерину на ухо мои критические заметки
и один раз попросил у него совета: «Не сказать ли мне моих замечаний самому Мерзлякову?» Но Шушерин удержал меня, сказав: «Ну, полно, любезный друг,
что тебе за охота?
Мне рассказывали,
что сам
же Шаховской, восхищавшийся на репетициях искусством Сосницкого, на настоящем представлении рассердился на своего любимца
и ученика
и нашел его игру карикатурною.
Шаховской сам читал им перевод «Мизантропа»,
и тот
же Брянский сказывал мне,
что они не могли удержаться от смеху, слушая Шаховского, который, браня Кокошкина почти после каждого стиха, до того горячился
и до того был смешон,
что никто не понимал ни одного слова из пиесы
и что, наконец, Шаховской сам расхохотался…
В самом деле, через несколько дней я встретился с ним у того
же Кокошкина,
и Загоскин, предупрежденный обо мне в хорошую сторону, равно
и о том,
что я хочу к нему приехать,
что мне совестно на него взглянуть, — бросился ко мне на шею, расцеловал меня в пух
и чуть не задушил в своих объятиях, потому
что был очень силен.
Сойдя со сцены, мы были еще так полны своими
и чужими впечатлениями,
что посреди шумного бала, сменившего спектакль, не смешались с обществом, которое приветствовало нас восторженными, искренними похвалами; мы невольно искали друг друга
и, отовравшись особым кружком, разумеется, кроме хозяина, говорили о своем чудном спектакле; тем
же особым кружком сели мы за великолепный ужин —
и, боже мой, как были счастливы!
Когда опустился занавес, он, с живостью молодого человека, прибежал к нам на сцену, всех нас обнимал, особенно меня, тут
же признаваясь,
что виноват передо мной, прося приехать к нему непременно на другой день
и обещая во всем мне покаяться.
Загоскин, по своему доброму
и уживчивому нраву, примирился с своим стеснительным положением,
и литературная деятельность его проснулась. В этом
же году он в первый раз начал писать стихами,
чего никак невозможно было предположить: он не имел уха
и не чувствовал меры
и падения стиха. Своим посланием к Н.
И. Гнедичу он удивил всех московских
и петербургских литераторов. Обо всем этом написано мною подробно в биографии Загоскина.
Каково
же было мое удивление, когда на другой день поутру уведомили меня из города,
что с нарочным курьером получен указ правительствующего сената, извещающий о кончине императора Александра I
и о присяге законному наследнику его Константину Павловичу.
Простой
же народ состоял из помещичьих крестьян, которые не присягают,
и из инородцев, то есть: башкир, татар, мордвы, чуваш
и вотяков, которым, разумеется, никакой не было надобности до законности прав престолонаследия, но которые, без сомнения, пришли бы в отчаяние, если б им объявили,
что у них не будет царя.
Узнав от Писарева,
что Мочалов дик в обществе порядочных людей,
что он никогда не бывает в литературном кругу Кокошкина без официального приглашения, я тогда
же составил план сблизиться, подружиться с Мочаловым, ввести его в круг моих приятелей у меня в доме
и употребить все средства для его образования, в котором он, как я слышал, очень нуждался.
Шаховской огорчился
и в свою очередь поступил так
же прямо: он приехал ко мне сам
и рассказал мне искренно
и добродушно всю историю своей службы при Петербургском театре; рассказал мне несколько таких обвинений против него, каких я не знал,
и, опровергнув многое положительно, заставил меня усомниться в том,
чего опровергнуть доказательствами не мог.
Загоскин, с таким блестящим успехом начавший писать стихи, хотя они стоили ему неимоверных трудов, заслуживший общие единодушные похвалы за свою комедию в одном действии под названием «Урок холостым, или Наследники» [После блестящего успеха этой комедии на сцене, когда все приятели с искренней радостью обнимали
и поздравляли Загоскина с торжеством, добродушный автор, упоенный единодушным восторгом, обняв каждого так крепко,
что тщедушному Писареву были невтерпеж такие объятия, сказал ему: «Ну-ка, душенька, напиши-ка эпиграмму на моих „Наследников“!» — «А почему
же нет», — отвечал Писарев
и через минуту сказал следующие четыре стиха...
Комедия
же Головина вполне доказала,
что один набор слов
и мыслей, высказанных в довольно гладких
и бойких стихах, еще ничего не значит.
Шаховской вспыхнул: «Дусенька, — закричал он, — ну как
же тебе не стыдно, как
же тебе не глешно, ведь тебе совсем не жаль человека, который тебя так любит, ты, велно, забыла о нем, ведь ты подумала,
что сказываешь урок своей мадаме, [Актриса была из театральной школы.] а ты вообрази,
что это N. N.», —
и он назвал по имени человека, к которому, как думали, была неравнодушна молодая актриса…
Мы достигли верховья так называемого Бедринского озера,
и, увидев,
что в него впадал небольшой ручеек из соседнего болота
и такие
же два ручейка — из парка, я убедился,
что озеро имеет постоянную небольшую прибыль свежей, проточной воды.
Писарев
же умел так искусно его подлавливать,
что бедной лысине Шаховского
и коричневому пятну на лбу доставались частые удары ладонью.
К большой радости Писарева, на другой день уженье было так
же удачно
и с большой лодки, как
и с маленькой, особенно потому,
что накануне было выброшено много снулой рыбешки
и червей: это была отличная прикормка для хищной рыбы. Окуни
и щуки точно дожидались нас,
и в короткое время мы поймали также двух щук
и более вчерашнего крупных окуней. Часу в двенадцатом мы отправились в Москву.
Мы закурили трубки, позавтракали
и стали дожидаться новых посетителей, предполагая,
что в этот
же день должны явиться к нам издатели журналов, в
чем и не ошиблись.
Председатель называл его Диогеном, циником,
и очень забавлялся им, но беспрестанно повторял: «Какой
же он цензор, особенно при нынешнем уставе?» Желая вразумить меня, как осмотрительно
и внимательно должно цензуровать журналы, он повел меня в кабинет
и показал мне все,
что он вымарывает красными чернилами из «Московского вестника»
и из какого-то несчастного дюжинного романа; я пришел в совершенное недоумение, а выслушав объяснения кн.
Я был поражен, как громом,
и только мог промолвить: «
Что же это значит?» — «Враги мои, — с горячностию сказал кн.
Загоскину очень нравилась написанная мною цыганская песня, но поместить ее в своей опере без оговорки он ни за
что не хотел; оговариваться
же,
что песня написана другим, ему казалось неловко
и странно.
Всего
же забавнее,
что через несколько дней Загоскин опять приехал ко мне
и сказал: «Нет, душа моя, не могу взять
и четырех стихов; это много; дай только два последние».
В то
же время дошел до меня верный слух,
что Писарев хочет жениться на известной особе
и потому переезжает на квартиру.
Издатель «Московского телеграфа» сначала пробовал сблизиться со мной; я откровенно ему сказал,
что «только как цензор, я могу быть в сношениях с г-м Полевым;
что же касается до исполнения моей обязанности, то, без сомнения, он сам видит мою полную готовность к скорому
и снисходительному удовлетворению его требований».
Но кроме этих, весьма существенных, выгод, было еще обстоятельство, которое я считал не менее важным, —
и не ошибся: в том
же доме, в ближайшем соседстве от Писарева, жила наша первая актриса, М. Д. Синецкая; она любила Писарева, как брата,
и я был уверен,
что она не оставит его без участия
и помощи, а умного женского участия при постели больного — ничто заменить не может.
Он очень усердно занимался постановкою своей пиесы, а мы
и не смотрели ее репетиции, потому
что все более или менее были отвлечены болезнью Писарева; когда
же увидели «Волкова», превосходно разыгранного на сцене, то мы ахнули от изумления, признали «Волкова» одним из лучших произведений Шаховского
и сознались в своей ошибке.
Обо всем было подробно донесено Писареву,
и он, несмотря на свою слабость, принял живое участие в торжестве Шаховского
и очень ему радовался, сказав,
что «так
же, как
и мы, не ожидал такого успеха».
Я с беспокойством замечал,
что больной чувствовал усталость, несвободно дышал, несвободно откашливался, слышал боль
и тяжесть в печени
и не имел аппетита; пил
же много, особенно ночью.
— Мольер, которого давно не слыхали на московской сцене, оживил зрителей; мастерская
же игра Щепкина
и всех других лучших наших артистов, потому
что пиеса была обставлена превосходно, доставила решительный успех этой комедии.
Не помню я, в какой-то книжке
Писали за сто лет назад,
Что пьесу хвалят понаслышке
И понаслышке
же бранят;
Но мы желаем знать, какое
Сужденье ваше про нее?
Скажите… только не чужое,
Скажите — что-нибудь свое!
В наш век, на дело не похоже,
Из моды вышла простота,
И без богатства ум — все то
же,
Что без наряда красота.
У нас теперь народ затейный,
Пренебрегает простотой:
Всем мил цветок оранжерейный,
И всем наскучил полевой.