Неточные совпадения
Кроме того, что
все такие биографические сведения и разыскания любопытны, полезны и даже необходимы, как материал для истории нашей литературы, — в этом внимании, в этих знаках уважения к памяти второстепенных писателей выражается чувство благодарности, чувство справедливости к людям, более или менее даровитым, но
не отмеченным
таким ярким талантом, который, оставя блестящий след за собою, долго
не приходит в забвение между потомками.
Он думал, говорил и писал,
так сказать, на ходу, сентенциями, а потому
все, им написанное, несмотря на природную даровитость автора,
не выдерживало и тогда моего юношеского разбора и суда.
Впоследствии я слышал еще несколько сцен, которые уже
не производили на меня
такого впечатления; но из
всего слышанного я вывел заключение, что в трагедии много сильных мест, а в чувствах Малек-Аделя много пылкости.
Что сделалось с этой трагедией, равно как и со
всеми рукописными сочинениями Николева, умершего в 1815 году, — ничего
не знаю. [По сведениям, полученным мною от почтенного С. А. М., находившегося в близких сношениях с Н. П. Николевым,
все его бумаги перешли в руки Н. М. Шатрова и, вероятно, были доставлены им ближайшему наследнику.] Из приведенных мною четырех сильных стихов можно заключить, что
вся трагедия написана в
таком же лирическом, восторженном духе.
Вообще Шушерин был очень умен и знал насквозь
всех своих знакомых; он любил посмеяться над слабостями своего ближнего за глаза и даже в глаза, но
так искусно, что ни с кем
не ссорился; он умел держать себя прилично в разных слоях общества.
Хотя я сам очень любил театр, но
не мог
не улыбаться, слушая Кокошкина, который
все это говорил с
таким театральным жаром, как будто он играл роль человека, помешанного на любви к театру.
Мочалов же был
так хорош во
всей пиесе, что я лучше его
не видел актера в роли Мизантропа.
Все это было говорено
таким тоном и с
таким выражением, что мне
не трудно было понять, какую смешную и глупую роль играю я сам в этой комедии.
Но я старался доказать Шаховскому, что актеры, играющие главные лица в комедии,
весь интерес которой заключается в ярком, выпуклом, живом изображении людей, потому что эта пиеса характеров, а
не интриги, —
такой безжизненной игрой наскучат зрителям.
Долго работали мы общими силами над постановкой этой пиесы, и я беспристрастно скажу, что
не видал во
всю мою жизнь
такого непубличного,
так называемого благородного, спектакля.
Весть эта поразила
всех таким ужасом, какого я ни прежде, ни после
не видел и сам
не испытывал.
Никакой резкий стук или крик
не вырывался отдельно,
все утопало в общем шуме, гуле, грохоте, и
все составляло непрерывно и стройно текущую реку звуков, которая с
такою силою охватила нас, овладела нами, что мы долго
не могли выговорить ни одного слова.
Шаховской огорчился и в свою очередь поступил
так же прямо: он приехал ко мне сам и рассказал мне искренно и добродушно
всю историю своей службы при Петербургском театре; рассказал мне несколько
таких обвинений против него, каких я
не знал, и, опровергнув многое положительно, заставил меня усомниться в том, чего опровергнуть доказательствами
не мог.
Впрочем, добродушие кн. Шаховского, его страстная, бескорыстная любовь к театру и сценическому искусству были
так известны
всем, что никто
не сердился за его безумные вспышки, да и нельзя сердиться на того, кто смешит. К этому надобно прибавить, что припадки бешенства проходили у него мгновенно и заменялись самым любезным и забавным раскаяньем; он
так умел приласкать или приласкаться к обиженному им лицу, что нельзя было
не простить и даже
не полюбить его от души.
Я
не удивлялся Щепкину: это
такой артист, для которого зрители
не существуют; но я удивлялся
всем другим актерам и актрисам.
Но
всему бывает конец, тем более
такому блаженному состоянию, и я через час точно проснулся к действительности: бессознательно закинутые мною удочки лежали неподвижно, я почувствовал, что сидеть было сыро, и воротился назад, чтоб провесть остальное утро на пристани, в покойных креслах, и чтоб исполнить мелькнувшую у меня вечером мысль — попробовать,
не будет ли брать там рыба: глубина была значительная.
Вместо того, чтоб разгорячиться, он весьма хладнокровно начал подсмеиваться над Загоскиным; сказал, между прочим, что с малолетными и с малоумными о Шекспире
не говорят; что
вся русская литература, в сравнении с английской, гроша
не стоит и что
такому отсталому народишку, как русский, надобно еще долго жить и много учиться, чтобы понимать и ценить Шекспира.
Мещерском чрезвычайно любезного, ловкого, умного и образованного человека; о нравственных его качествах я
не имел никакого понятия и от
всей души радовался
такому товарищу: опытному, много служившему и
все на свете знающему человеку, начиная от тайных придворных интриг до Пинеттевских штук в картах.
Сильно сконфуженный автор, беспрестанно нюхая табак или свои пальцы, вымаранные в табаке, сознавался, что «надобно немноско посоклатить; только жаль:
все это длагоценности,
не мои, а Валтел-Скотта; вплочем, лусская публика еще молода для
такой сельезной комедии; делать нечего: я соклащу, соклащу»… но сокращения
не последовало, а пиесу даже
не повторили.
Обо
всем было подробно донесено Писареву, и он, несмотря на свою слабость, принял живое участие в торжестве Шаховского и очень ему радовался, сказав, что «
так же, как и мы,
не ожидал
такого успеха».
Неточные совпадения
Он знак подаст — и
все хлопочут; // Он пьет —
все пьют и
все кричат; // Он засмеется —
все хохочут; // Нахмурит брови —
все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж
не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; //
Все встали: он к дверям идет.
Но в них
не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, //
Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы,
не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало
всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: //
Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?