Неточные совпадения
К тому же книжка моя может попасть в руки
охотникам деревенским, далеко живущим от столиц и значительных городов, людям небогатым,
не имеющим средств выписывать все охотничьи снаряды готовые, прилаженные к делу в современном, улучшенном их состоянии.
Я
не знаю, кого назвать настоящим
охотником, — выражение, которое будет нередко употребляться мною: того ли, кто, преимущественно охотясь за болотною дичью и вальдшнепами, едва удостоивает своими выстрелами стрепетов, куропаток и молодых тетеревов и смотрит уже с презрением на всю остальную дичь, особенно на крупную, или того, кто, сообразно временам года, горячо гоняется за всеми породами дичи: за болотною, водяною, степною и лесною, пренебрегая всеми трудностями и даже находя наслаждение в преодолении этих трудностей?
Я
не беру на себя решение этого вопроса, но скажу, что всегда принадлежал ко второму разряду
охотников, которых нет и быть
не может между постоянными жителями столиц, ибо для отыскания многих пород дичи надобно ехать слишком далеко, надо подвергать себя многим лишениям и многим тяжелым трудам.
Для
охотников, стреляющих влет мелкую, преимущественно болотную птицу,
не нужно ружье, которое бы било дальше пятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно, что, впрочем, всегда соединяется с далекобойностью; ружье, несущее дробь кучею, даже невыгодно для мелкой дичи; из него гораздо скорее дашь промах, а если возьмешь очень верно на близком расстоянии, то непременно разорвешь птицу: надобно только, чтоб ружье ровно и
не слишком широко рассевало во все стороны мелкую дробь, обыкновенно употребляемую в охоте такого рода, и чтоб заряд ложился, как говорится, решетом.
Неверность таких предположений всего лучше объясняется опытом: кто из
охотников не видал ружей с чрезвычайно короткими стволами, которые бьют отлично хорошо: кучно, далеко и крепко?
Могу только дать искренний совет
охотникам:
не переделывать даже и безделиц в тех ружьях, которые отлично бьют.
Неминуемый толчок от выстрела только прижмет приклад к плечу, и скула
охотника, следственно и голова
не почувствуют никакого сотрясения, неприятного и даже болезненного, если стреляешь много.
Я, напротив, убедился, что иные
охотники целый век стреляют
не настоящими зарядами, особенно любители одной болотной дичи: ружье бьет мелкою дробью хорошо — о чем же тут хлопотать?
У простых
охотников есть ружья, которые отдают всегда, всякими зарядами; мне попадались такие ружья с подушечками на прикладах, чтоб
не сбивать щеки.
Первый, то есть винтовочный, лучше всех и предпочтительно употребляется
охотниками: он должен быть мелок,
не очень сер и
не слишком черен; он должен
не марать рук, вспыхивать мгновенно и
не оставлять после себя угольной копоти или сажи.
Пыжи шерстяные употребительнее других у простых
охотников; они имеют одно преимущество, что шерсть
не горит, но зато заряд прибивается ими
не плотно, часть дроби иногда завертывается в шерсти, и такие пыжи, по мнению всех
охотников, скорее пачкают внутренние стены ствола.
Между тем осечка может случиться на охоте за такою драгоценною добычей, потеря которой невознаградима;
не говорю уже о том, что осечка при стрельбе хищных зверей подвергает
охотника великой опасности.
Только в стрельбе с подъезда к птице крупной и сторожкой, сидящей на земле, а
не на деревьях, собака мешает, потому что птица боится ее; но если собака вежлива, [То есть
не гоняется за птицей и совершенно послушна] то она во время самого подъезда будет идти под дрожками или под телегой, так что ее и
не увидишь; сначала станет она это делать по приказанию
охотника, а потом по собственной догадке.
Если и поднимешь нечаянно, то редко убьешь, потому что
не ожидаешь; с доброю собакой, напротив,
охотник не только знает, что вот тут, около него, скрывается дичь, но знает, какая именно дичь; поиск собаки бывает так выразителен и ясен, что она точно говорит с
охотником; а в ее страстной горячности, когда она добирается до птицы, и в мертвой стойке над нею — столько картинности и красоты, что все это вместе составляет одно из главных удовольствий ружейной охоты.
Следовательно, приучив сначала молодую собаку к себе, к подаванью поноски, к твердой стойке даже над кормом, одним словом, к совершенному послушанию и исполнению своих приказаний, отдаваемых на каком угодно языке, для чего в России прежде ломали немецкий, а теперь коверкают французский язык, —
охотник может идти с своею ученицей в поле или болото, и она,
не дрессированная на парфорсе, будет находить дичь, стоять над ней,
не гоняться за живою и бережно подавать убитую или раненую; все это будет делать она сначала неловко, непроворно, неискусно, но в течение года совершенно привыкнет.
У хорошей собаки есть бескорыстная природная страсть к приискиванью дичи, и она предается ей с самозабвением; хозяина также полюбит она горячо и без принуждения
не будет расставаться с ним ни днем, ни ночью: остается только
охотнику с уменьем пользоваться и тем и другим.
Для получения добычи необходимо, чтоб зверь или птица находились в известном положении, например: надобно, чтоб заяц или лиса выбежали в чистое поле, потому что в лесу борзые собаки ловить
не могут; надобно, чтоб зверь полез прямо в тенета, а без того
охотник и в двадцати шагах ничего ему
не сделает; надобно, чтоб птица поднялась с земли или воды, без чего нельзя травить ее ни ястребами, ни соколами.
Во-вторых, в охотах, о которых я сейчас говорил,
охотник не главное действующее лицо, успех зависит от резвости и жадности собак или хищных птиц; в ружейной охоте успех зависит от искусства и неутомимости стрелка, а всякий знает, как приятно быть обязанным самому себе, как это увеличивает удовольствие охоты; без уменья стрелять — и с хорошим ружьем ничего
не убьешь; даже сказать, что чем лучше, кучнее бьет ружье, тем хуже, тем больше будет промахов.
Тут главную роль играет самолюбие молодого
охотника, особенно стреляющего при других
охотниках;
не хочется, чтоб сказали: «Он еще новичок,
не умеет стрелять».
Никогда
не целить долго,
не наводить на цель,
не держать на цели, как выражаются
охотники.
Кроме того, что наведение на цель и держание на цели (разумеется, в сидящую птицу) производит мешкотность, оно уже
не годится потому, что как скоро руки у
охотника не тверды, то чем долее будет он целиться, тем более будут у него дрожать руки; мгновенный же прицел и выстрел совершенно вознаграждают этот недостаток.
Прошу только всех молодых горячих
охотников, начинающих стрелять,
не приходить в отчаяние, если первые их опыты будут неудачны.
Даю только еще один совет, с большою пользою испытанный мною на себе, даю его тем
охотникам, горячность которых
не проходит с годами: как скоро поле началось неудачно, то есть сряду дано пять, шесть и более промахов на близком расстоянии и
охотник чувствует, что разгорячился, — отозвать собаку, перестать стрелять и по крайней мере на полчаса присесть, прилечь и отдохнуть.
Ружейных
охотников много на Руси, и я
не сомневаюсь в их сочувствии.
[Печатая мою третьим изданием, я должен с благодарностью сказать, что
не обманулся в надежде на сочувствие
охотников и вообще всех образованных людей.
Для страстного
охотника, каким был я смолоду и какие, вероятно, никогда
не переведутся на Руси, уже наступило время тревоги и ожидания.
Стон стоял в воздухе (как говорят крестьяне) от разнородного птичьего писка, свиста, крика и от шума их крыльев, во всех направлениях рассекающих воздух; даже ночью, сквозь оконные рамы,
не давал он спать горячему
охотнику.
Но да
не подумают
охотники, читающие мою книжку, что это пристрастие старика, которому кажется, что в молодости его все было лучше и всего было больше.
Я
не разделяю мнения, что такое ужасное уменьшение дичи произошло от быстрого народонаселения и умножения числа
охотников.
Истомленный зноем
охотник, распахнув насоренную поверхность воды кожаным картузом своим, может утолить жажду и прохладить раскаленную солнцем голову… беды никакой
не будет: он пойдет опять ходить по болотам и разгорится пуще прежнего.
Она засыхает сверху, во время сильных жаров и засух даже трескается и может жестоко обмануть еще неопытного
охотника: если он, обрадовавшись, по-видимому, сухому месту, прыгнет на него с кочки, то выкарабкается
не скоро.
Окошки чистые,
не малые, в которых стоит жидкая тина или вода, бросаются в глаза всякому, и никто
не попадет в них; но есть прососы или окошки скрытные, так сказать потаенные, небольшие, наполненные зеленоватою, какою-то кисельною массою, засоренные сверху старою, сухою травою и прикрытые новыми, молодыми всходами и побегами мелких, некорнистых трав; такие окошки очень опасны; нередко
охотники попадают в них по неосторожности и горячности, побежав к пересевшей или подстреленной птице, что делается обыкновенно уже
не глядя себе под ноги и
не спуская глаз с того места, где села или упала птица.
С прилета бекасы дики и далеко вскакивают,
не подпуская в меру ни
охотника, ни собаки, вероятно потому, что болота и берега луж очень голы и бекасам притаиться негде; на размокших же луговинах, где прошлогодняя отава больше и гуще, они гораздо смирнее.
— Весенняя стрельба бекасов с прилета несравненно труднее осенней и для меня приятнее, хотя она
не так добычлива: во-первых, потому, что с прилета всякая птица дорога, а бекасы еще дороже, и, во-вторых, потому, что чем более трудности, тем более требуется искусства от
охотника и тем драгоценнее делается добыча.
Тут некогда потянуть, приложиться половчее и взять вернее па цель особенно потому, что весенний, прилетный бекас вылетает неожиданно,
не допуская собаку сделать стойку, а
охотника приготовиться; осенью будет совсем другое дело.
По-настоящему, до начала августа
не должно стрелять молодых: стрельба слишком проста и легка, а мясо бекасят слишком мягко, как-то слизко и особенного вкуса
не имеет; но
не так поступал я в молодости, как и все горячие
охотники!
На обширных болотах,
не слишком топких или по крайней мере
не везде топких,
не зыблющихся под ногами, но довольно твердых и способных для ходьбы, покрытых небольшими и частыми кочками, поросших маленькими кустиками,
не мешающими стрельбе, производить охоту целым обществом;
охотники идут каждый с своею собакой, непременно хорошо дрессированною, в известном друг от друга расстоянии, ровняясь в одну линию.
Если общество
не многочисленно и все стрелки настоящие
охотники, то такая охота может быть чрезвычайно приятна и удачна.
Я должен признаться, что никогда
не любил охоты большим обществом и предпочитал охоту в одиночку, вдвоем или много втроем, ибо как скоро будет
охотников и собак много, то трудно соблюсти те условия, при которых охота может быть удачна и весела.
Близость или отдаленность зимы, вопреки мнению некоторых
охотников,
не имеет в этом случае никакого влияния.
Я слыхал от старых
охотников, что если глаз
не различает пестрых перьев на бекасе, то стрелять
не должно: это значит, что бекас вылетел из меры.
Такое определение никуда
не годится уже потому, что близорукий
охотник и в пятнадцати шагах
не видит пестрин; стало, ему никогда
не придется стрелять, а между тем он бьет бекасов иногда лучше зоркого
охотника.
Самые блистательные охотничьи выстрелы, по-моему, бывают в бекаса, когда он играет вверху,
не боясь присутствия
охотника, потому что, завидя его, сейчас поднимется высоко. Бекасиной дробью редкое ружье может достать его. Это были мои любимые выстрелы, и в этом случае я употреблял с успехом дробь 7-го нумера, которая, будучи покрупнее, летит дальше и бьет крепче.
Советую и всем
охотникам делать то же, и делать аккуратно, потому что птица, приколотая вскользь, то есть так, что перо
не попадет в мозг, а угодит как-нибудь мимо, также может улететь, что со мной случалось
не один раз, особенно на охоте за осенними тетеревами.
Я отдал первое место бекасу, но
не все
охотники со мною согласятся.
— Дупель, взлетывая, производит крыльями шум или шорох, по которому опытное ухо
охотника сейчас отличит его от бекаса, хотя бы он вылетел сзади; но потом летит тихо, так что его глухого покрякивания
не слыхать, и садится гораздо скорее, чем бекас.
—
Охотники, кончив весеннюю стрельбу на высыпках, пользуются токами и бьют дупелей из-под собаки: по вечерам — до глубоких сумерек, по утренним зарям — до солнечного восхода; но по утрам дупели скоро от выстрелов разлетаются в глухие места болот, иногда
не в близком расстоянии, где и остаются до вечера.
Добычливые
охотники, притаясь в каком-нибудь кустике или кусте,
не в дальнем расстоянии от тока, остаются там на всю ночь и стреляют дупелей, целя в мелькающую белизну под их распущенными хвостиками.
Притом гораздо более дупелей поранишь, чем убьешь наповал, да часто
не найдешь и убитых, потому что
охотник не выходит из скрытного места до окончания охоты и тогда только собирает свою добычу.
На многочисленных токах, куда собираются дупели сотнями, куда никогда
не заходила нога
охотника, — что
не редкость в обширной Оренбургской губернии, — поселяне, как русские, так равно и мордва, чуваши и даже татары, очень много ловят дупелей (как и тетеревов) поножами, то есть сильями, вплетенными, на расстоянии полуаршина друг от друга, в длинную тонкую веревку, привязанную к нескольким колышкам, которые плотно втыкаются в землю на тех местах тока, где нужно их расставить.