Неточные совпадения
Самый простой способ — держать ее
в ведре с водою, которую переменять
как можно чаще, а всего лучше —
в маленькой плетеной сажалке, которая может подле вас стоять или плавать
в воде; но переносить эту сажалку с
места на
место неудобно.
Но сказав о мельнице
как о выгодном
месте в частности, обращаюсь к выбору
мест для уженья вообще.
Выбор
мест бывает различен не только по времени года, но и по времени дня. Весною, пока вода еще несколько мутна, рыба бродит зря,
как говорят охотники, и клюет везде на всех глубинах, ибо берега рек еще не определились, не заросли по
местам густою осокой, аиром или камышом; еще не поднялись со дна водяные травы, не всплыли лопухи; береговые деревья и кусты не оделись листьями, не покрыли прозрачные воды тенью зеленого навеса, маня рыбу пищею во всякое время и прохладою
в полдень.
Когда вода еще не совсем слила и не просветлела, трудно достать раков, насекомых еще никаких нет, и потому единственная насадка — черви; но
как скоро река войдет
в межень и образуются тихие
места, то на них всякая нехищная рыба очень охотно станет брать на хлеб.
Если бы кто-нибудь вздумал спросить меня хотя ради шутки: что я разумею под словами «нравы рыб?», то я отвечал бы, что под этими словами я разумею вообще природные свойства рыб, то есть
в каких водах преимущественно любят жить такие-то породы рыб, что составляет их любимую пищу,
в какое время года и
в какое время дня держится рыба
в таких-то
местах, и проч. и проч.
При малейшем движении наплавка надобно сейчас положить руку на удилище, не пошевеля его с
места, чтобы
в ту же минуту,
как скоро рыба погрузит наплавок или значительно потащит
в сторону, можно было ее подсечь.
Наплавок или леса сейчас вам покажет, что рыба пошла
в ход; тогда надобно проворно вывести ее на чистое
место и далее поступать так,
как я сейчас говорил.
Это уженье
в полоях имеет особенную важность потому, что
в знойное летнее время, кроме раннего утра и позднего вечера, и то на
местах прикормленных, трудно выудить что-нибудь порядочное и
в материке пруда, и
в его верховье, и
в реке, тогда
как здесь добыча бывает иногда чрезвычайно изобильна и разнообразна.
1) Все озера и пруды, и большие и малые, не находящиеся близ жилья человеческого, никогда не имеют прорубей, потому что некому и не для чего их делать; не имеют также и полыней, то есть
мест незамерзших, бывающих,
как известно, только на реках больших и быстротекущих: следовательно,
в таких прудах и озерах не должна бы совсем водиться рыба, особенно
в изобилии; опыт показывает противное.
Но
как скоро дрогнет вода, то есть пойдет на убыль, рыба поворачивает назад и с таким же стремлением скатывается вниз, с
каким до сих пор шла вверх, для чего немедленно бросается она из мелких
мест в глубокие, из разливов —
в материк.
Я сейчас говорил о том,
как иногда бывает трудно разводить некоторые породы рыб
в такой воде, где прежде их не было; но зато сама рыба разводится непостижимым образом даже
в таких
местах, куда ни ей самой, ни ее икре, кажется, попасть невозможно,
как, например:
в степных озерах, лежащих на большом расстоянии от рек, следственно не заливаемых никогда полою водою, и
в озерах нагорных.
Он так же,
как и уклейка, очень проворен
в своих движениях, но шире, белее и ярче сверкает
в глубине; берет по большей части со дна и охотнее держится на
местах неглубоких, быстрых, хрящеватых и каменистых.
Ерш имеет необыкновенно большие навыкате, темно-синие глаза; от самой головы,
как я уже сказал, идет у него жесткий гребень, почти
в вершок вышиною; он оканчивается, не доходя пальца на два до хвоста, но и это
место занято у него другим небольшим гребешком, уже мягким, похожим на обыкновенное плавательное рыбье перо; ерш колется,
как окунь, если взять его неосторожно; он весь пестрый, кроме брюшка, но пестрины какого-то темноватого, неопределенного цвета; он весь блестит зеленовато-золотистым лоском, особенно щеки; кожа его покрыта густою слизью
в таком изобилии, что ерш превосходит
в этом отношении линя и налима; хвост и верхние перья пестроваты, нижние перья беловато-серые.
Мне самому случалось жить
в таких
местах, где я был рад и порядочной плотичке; а
как это может случиться и с другим охотником, то и следует поговорить обстоятельнее об ее уженье.
Не везде, где водится обыкновенная плотва, водится и красноперка; около Москвы никто про нее и не слыхивал, да и
в Оренбургской губернии, во многих реках, прудах и озерах, изобилующих всеми породами рыб,
в том числе и плотвой, нет ни одной красноперки, тогда
как в других
местах она водится во множестве; клев ее совершенно отличен от клева плотицы: она не теребит, не рвет, не таскает крючка, схватив за кончик червяка; красноперка или вовсе не берет, или берет верно.
Но бог знает, справедливо ли это объяснение: сторожкая, пугливая рыба, увидев
какую бы то ни было движущуюся фигуру, может уплыть прочь, спрятаться — это понятно; но дальнейших соображений осторожности я не признаю: почему же головли берут редко и
в глубоких
местах,
в воде непрозрачной, где рыбака решительно не видно?
Между тем вдруг головль сделал отчаянный прыжок и выскочил на густую осоку, которая свесилась с берега и была поднята подтопившею его водою: стоило только осторожно взять головля рукой или накрыть его сачком и вытащить на берег таском; но я, столь благоразумный, терпеливый, можно сказать искусный рыбак, соблазнился тем, что рыба лежит почти на берегу, что надобно протащить ее всего какую-нибудь четверть аршина до безопасного
места, схватил за лесу рукою и только натянул ее — головль взметнулся,
как бешеный, леса порвалась, и он перевалился
в воду…
В прудах и озерах можно выбирать
место какое угодно, но, разумеется, глубокое, имеющее гладкое, покатое дно и удобный берег для вытаскивания добычи.
В Оренбургской губернии я уживал линей, и помногу,
в сентябре, даже при небольших морозах, по глубоким
местам в полоях пруда, обросших кругом травою; но около Москвы этого клева не существует:
как скоро похолодеет, все лини из заливов и трав уйдут, а
в материке не берут.
Заводи, заливы, полои, непременно поросшие травою, — вот любимое местопребывание линей; их надобно удить непременно со дна, если оно чисто;
в противном случае надобно удить на весу и на несколько удочек; они берут тихо и верно: по большей части наплавок без малейшего сотрясения, неприметно для глаз, плывет с своего
места в какую-нибудь сторону, даже нередко пятится к берегу — это линь; он взял
в рот крючок с насадкой и тихо с ним удаляется; вы хватаете удилище, подсекаете, и жало крючка пронзает какую-нибудь часть его мягкого, тесного,
как бы распухшего внутри, рта; линь упирается головой вниз, поднимает хвост кверху и
в таком положении двигается очень медленно по тинистому дну, и то, если вы станете тащить;
в противном случае он способен пролежать камнем несколько времени на одном и том же
месте.
Вот
какое тому доказательство видел я сам:
в двух верстах от меня,
в мордовской деревушке Киватское, была прорванная мельничная плотина, брошенная более десяти дет; против того
места, где был прежде вешняк, всегда стояла, полная с краями, глубокая яма воды, студеной,
как лед, из которой вытекал ручеек: несомненный признак, что
в яме был родник.
В полдень же они подымаются наверх и черными большими пятнами,
как пролитая смола, то темнее, то светлее, тихо передвигаются с
места на
место по поверхности воды; тут надобно пускать наплавки
как можно мельче, ибо
в это время караси берут очень мало со дна.
Угол отражения дроби (всегда равный углу падения) будет зависеть от того,
как высок берег, на котором стоит охотник.] но даже бьют, или, правильнее сказать, глушат, дубинами,
как глушат всякую рыбу по тонкому льду; [
Как только вода
в пруде или озере покроется первым тонким и прозрачным льдом, способным поднять человека, ходят с дубинками по
местам не очень глубоким.
Это избиение всех родов форели, противное истинному охотнику до уженья,
как и всякая ловля рыбы разными снастями, производится следующим образом:
в темную осеннюю ночь отправляются двое охотников, один с пуком зажженной лучины, таща запас ее за плечами, а другой с острогою; они идут вдоль по речке и тщательно осматривают каждый омуток или глубокое
место, освещая его пылающей лучиной; рыба обыкновенно стоит плотно у берега, прислонясь к нему или к древесным корням; приметив красулю, пестряка, кутему или налима, охотник с острогой заходит с противоположной стороны, а товарищ ему светит, ибо стоя на берегу, под которым притаилась спящая рыба, ударить ее неловко, да и не видно.
Запасшись таким орудием, надобно выбрать
место умеренно глубокое, где водится более раков, и у самого берега бросить на дно какого-нибудь мяса, кишки, требуху или хоть умятого хлеба; раки сейчас поползут к корму со всех сторон; тогда расщепленную палку бережно погрузить
в воду и, наводя тихонько на рака,
как можно к нему ближе, вдруг воткнуть развилки
в дно: рак попадет между ними и увязнет вверху расщепа.
Впрочем, можно ловить блесной, или блеснить,
как говорят охотники, зимой
в прорубях, а осенью с берега на
местах глубоких, у самого берега, причем необходимо надобно часто потряхивать и подергивать за лесу, чтоб искусственная рыбка сколько можно казалась похожею на настоящую. Блеснить с берега и
в проруби не так удобно; что же касается до уженья зимой, то
в зимнюю стужу у меня пропадает охота удить.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они
места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Не влюблена ль она?» — «
В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж
как он Танею прельщался, //
Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? //
В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных
мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь // Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако
в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! //
Какие глупые
места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.
— Вот он вас проведет
в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям,
как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.)
в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их
в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и
в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один,
как солнце, председатель.
Да и
в словесных науках они,
как видно, не далеко уходили…» — Тут на минуту Кошкарев остановился и сказал: —
В этом
месте, плут… он немножко кольнул вас.