Неточные совпадения
Сестрицу я любил сначала больше всех игрушек, больше
матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и
чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется, мне этого не позволяли, и я плакал.
Это меня очень смутило: одевать свое горячее
чувство в более сдержанные, умеренные выражения я тогда еще не умел; я должен был показаться странным, не тем, чем я был всегда, и
мать сказала мне: «Ты, Сережа, совсем не рад, что у тебя
мать осталась жива…» Я заплакал и убежал.
Рассказы дворовых мальчишек, бегавших за нами толпою, о чудесном клеве рыбы, которая берет везде, где ни закинь удочку, привели меня в восхищение, и с этой минуты кончилось мое согласие с
матерью в неприязненных
чувствах к Багрову.
«За что покинули вы нас, прирожденных крестьян ваших!»
Мать моя, не любившая шумных встреч и громких выражений любви в подвластных людях, была побеждена искренностью
чувств наших добрых крестьян — и заплакала; отец заливался слезами, а я принялся реветь.
Едва
мать и отец успели снять с себя дорожные шубы, как в зале раздался свежий и громкий голос: «Да где же они? давайте их сюда!» Двери из залы растворились, мы вошли, и я увидел высокого роста женщину, в волосах с проседью, которая с живостью протянула руки навстречу моей
матери и весело сказала: «Насилу я дождалась тебя!»
Мать после мне говорила, что Прасковья Ивановна так дружески, с таким
чувством ее обняла, что она ту же минуту всею душою полюбила нашу общую благодетельницу и без памяти обрадовалась, что может согласить благодарность с сердечною любовью.
Я не скрыл от
матери моего
чувства; она очень хорошо поняла его и разделяла со мной, но сказала, что нельзя не исполнить волю Прасковьи Ивановны, что она добрая и очень нас любит.
Я не делился с ней в это время, как бывало всегда, моими
чувствами и помышлениями, и мной овладело угрызение совести и раскаяние; я жестоко обвинял себя, просил прощенья у
матери и обещал, что этого никогда не будет.
По несчастию,
мать не всегда умела или не всегда была способна воздерживать горячность, крайность моих увлечений; она сама тем же страдала, и когда мои
чувства были согласны с ее собственными
чувствами, она не охлаждала, а возбуждала меня страстными порывами своей души.
Но
мать горячо заступилась за наши
чувства и сказала много оскорбительного и несправедливого моему доброму отцу!
Увы! несправедливость оскорбления я понял уже в зрелых годах, а тогда я поверил, что
мать говорит совершенную истину и что у моего отца мало
чувств, что он не умеет так любить, как мы с маменькой любим.
Бабушка же и тетушка ко мне не очень благоволили, а сестрицу мою любили; они напевали ей в уши, что она нелюбимая дочь, что
мать глядит мне в глаза и делает все, что мне угодно, что «братец — все, а она — ничего»; но все такие вредные внушения не производили никакого впечатления на любящее сердце моей сестры, и никакое
чувство зависти или негодования и на одну минуту никогда не омрачали светлую доброту ее прекрасной души.
Она с большим
чувством и нежностью вспоминала о покойной бабушке и говорила моему отцу: «Ты можешь утешаться тем, что был всегда к
матери самым почтительным сыном, никогда не огорчал ее и всегда свято исполнял все ее желания.
Из каприза…»
Мать прервала его и начала просить, чтоб он не сердился и не винил Прасковью Ивановну, которая и сама ужасно огорчена, хотя и скрывала свои
чувства, которая не могла предвидеть такого несчастия.
Мы уже довольно знаем Софью Николавну, знаем, как она способна увлекаться, и потому не будем удивлены, узнав, что она вся предалась
чувству матери, чувству любви, еще к неродившемуся ребенку.
Неточные совпадения
Ему даже казалось, что она, истощенная, состаревшаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая
мать семейства, по
чувству справедливости должна быть снисходительна.
Действительно, Кити таила от
матери свои новые взгляды и
чувства.
Сначала он из одного
чувства сострадания занялся тою новорожденною слабенькою девочкой, которая не была его дочь и которая была заброшена во время болезни
матери и, наверно, умерла бы, если б он о ней не позаботился, — и сам не заметил, как он полюбил ее.
Левин никогда не называл княгиню maman, как это делают зятья, и это было неприятно княгине. Но Левин, несмотря на то, что он очень любил и уважал княгиню, не мог, не осквернив
чувства к своей умершей
матери, называть ее так.
Действительно, мальчик чувствовал, что он не может понять этого отношения, и силился и не мог уяснить себе то
чувство, которое он должен иметь к этому человеку. С чуткостью ребенка к проявлению
чувства он ясно видел, что отец, гувернантка, няня — все не только не любили, но с отвращением и страхом смотрели на Вронского, хотя и ничего не говорили про него, а что
мать смотрела на него как на лучшего друга.