Неточные совпадения
Но
самое главное мое удовольствие состояло в том, что приносили ко мне мою милую сестрицу, давали поцеловать, погладить
по головке, а потом нянька садилась с нею против меня, и я подолгу смотрел на сестру, указывая то на одну, то на другую мою игрушку и приказывая подавать их сестрице.
Впрочем, одно происшествие я помню довольно ясно: оно случилось,
по уверению меня окружающих, в
самой средине моего выздоровления…
Выздоровленье мое считалось чудом,
по признанию
самих докторов.
Четверо гребцов сели в весла, перенесший меня человек взялся за кормовое весло, оттолкнулись от берега шестом, все пятеро перевозчиков перекрестились, кормчий громко сказал: «Призывай бога на помочь», и лодка полетела поперек реки, скользя
по вертящейся быстрине, бегущей у
самого берега, называющейся «стремя».
Степь не была уже так хороша и свежа, как бывает весною и в
самом начале лета, какою описывал ее мне отец и какою я после
сам узнал ее:
по долочкам трава была скошена и сметана в стога, а
по другим местам она выгорела от летнего солнца, засохла и пожелтела, и уже сизый ковыль, еще не совсем распустившийся, еще не побелевший, расстилался, как волны,
по необозримой равнине; степь была тиха, и ни один птичий голос не оживлял этой тишины; отец толковал мне, что теперь вся степная птица уже не кричит, а прячется с молодыми детьми
по низким ложбинкам, где трава выше и гуще.
Богатый чувашенин охотно пустил нас на ночлег, потому что мы не требовали себе избы, и мы спокойно въехали на огромный, еще зеленый двор и поставили карету,
по желанию матери, на
самом верху холма или пригорка.
Сначала заглядывали к нам, под разными предлогами, горничные девчонки и девушки, даже дворовые женщины, просили у нас «поцеловать ручку», к чему мы не были приучены и потому не соглашались, кое о чем спрашивали и уходили; потом все совершенно нас оставили, и, кажется,
по приказанью бабушки или тетушки, которая (я
сам слышал) говорила, что «Софья Николавна не любит, чтоб лакеи и девки разговаривали с ее детьми».
Бедная слушательница моя часто зевала, напряженно устремив на меня свои прекрасные глазки, и засыпала иногда под мое чтение; тогда я принимался с ней играть, строя городки и церкви из чурочек или дома, в которых хозяевами были ее куклы;
самая любимая ее игра была игра «в гости»: мы садились
по разным углам, я брал к себе одну или две из ее кукол, с которыми приезжал в гости к сестрице, то есть переходил из одного угла в другой.
Выслушав ее, он сказал: «Не знаю, соколик мой (так он звал меня всегда), все ли правда тут написано; а вот здесь в деревне, прошлой зимою, доподлинно случилось, что мужик Арефий Никитин поехал за дровами в лес, в общий колок, всего версты четыре, да и запоздал; поднялся буран, лошаденка была плохая, да и
сам он был плох; показалось ему, что он не
по той дороге едет, он и пошел отыскивать дорогу, снег был глубокий, он выбился из сил, завяз в долочке — так его снегом там и занесло.
Теперь же, когда он приласкал меня, когда прошел мой страх и тоска
по матери, когда на сердце у меня повеселело и я
сам стал к нему ласкаться, весьма естественно, что он полюбил меня.
Я стал в тупик; мне приходило даже в голову: уж в
самом деле не солгал ли я на няньку Агафью; но Евсеич, который в глаза уличал ее, что она все бегала
по избам, успокоил мою робкую ребячью совесть.
С этим господином в
самое это время случилось смешное и неприятное происшествие, как будто в наказание за его охоту дразнить людей, которому я,
по глупости моей, очень радовался и говорил: «Вот бог его наказал за то, что он хочет увезти мою сестрицу».
Некоторые ученики оказались знающими; учитель хвалил их; но и
самые похвалы сопровождались бранными словами,
по большей части неизвестными мне.
Оставшись наедине с матерью, он говорил об этом с невеселым лицом и с озабоченным видом; тут я узнал, что матери и прежде не нравилась эта покупка, потому что приобретаемая земля не могла скоро и без больших затруднений достаться нам во владение: она была заселена двумя деревнями припущенников, Киишками и Старым Тимкиным, которые жили, правда,
по просроченным договорам, но которых свести на другие, казенные земли было очень трудно; всего же более не нравилось моей матери то, что
сами продавцы-башкирцы ссорились между собою и всякий называл себя настоящим хозяином, а другого обманщиком.
Мансуров и мой отец горячились больше всех; отец мой только распоряжался и беспрестанно кричал: «Выравнивай клячи! нижние подборы веди плотнее! смотри, чтоб мотня шла посередке!» Мансуров же не довольствовался одними словами: он влез
по колени в воду и, ухватя руками нижние подборы невода, тащил их, притискивая их к мелкому дну, для чего должен был, согнувшись в дугу, пятиться назад; он представлял таким образом пресмешную фигуру; жена его, родная сестра Ивана Николаича Булгакова, и жена
самого Булгакова, несмотря на свое рыбачье увлеченье, принялись громко хохотать.
Через неделю поехали мы к Булгаковым в Алмантаево, которое мне очень не понравилось, чего и ожидать было должно
по моему нежеланью туда ехать; но и в
самом деле никому не могло понравиться его ровное местоположенье и дом на пустоплесье, без сада и тени, на солнечном припеке.
По возвращении домой начиналась новая возня с ягодами: в тени от нашего домика рассыпали их на широкий чистый липовый лубок,
самые крупные отбирали на варенье, потом для кушанья, потом для сушки; из остальных делали русские и татарские пастилы; русскими назывались пастилы толстые, сахарные или медовые, процеженные сквозь рединку, а татарскими — тонкие, как кожа, со всеми ягодными семечками, довольно кислые на вкус.
Все было тихо и спокойно в городе и в нашем доме, как вдруг последовало событие, которое не
само по себе, а
по впечатлению, произведенному им на всех без исключения, заставило и меня принять участие в общем волнении.
Кроме страха, что дедушка при мне умрет, Багрово
само по себе не привлекало меня.
Я терял уже сознание и готов был упасть в обморок или помешаться — как вдруг вбежала Параша, которая преспокойно спала в коридоре у
самой нашей двери и которую наконец разбудили общие вопли;
по счастию, нас с сестрой она расслышала прежде, потому что мы были ближе.
Добрый мой отец, обливаясь слезами, всех поднимал и обнимал, а своей матери, идущей к нему навстречу,
сам поклонился в ноги и потом, целуя ее руки, уверял, что никогда из ее воли не выйдет и что все будет идти по-прежнему.
Вдруг мне захотелось
самому почитать псалтырь
по дедушке: я еще в Уфе выучился читать церковную печать.
Мать очень твердо объявила, что будет жить гостьей и что берет на себя только одно дело: заказывать кушанья для стола нашему городскому повару Макею, и то с тем, чтобы бабушка
сама приказывала для себя готовить кушанье,
по своему вкусу, своему деревенскому повару Степану.
Я не только любил смотреть, как резвый ястреб догоняет свою добычу, я любил все в охоте: как собака, почуяв след перепелки, начнет горячиться, мотать хвостом, фыркать, прижимая нос к
самой земле; как,
по мере того как она подбирается к птице, горячность ее час от часу увеличивается; как охотник, высоко подняв на правой руке ястреба, а левою рукою удерживая на сворке горячую собаку, подсвистывая, горячась
сам, почти бежит за ней; как вдруг собака, иногда искривясь набок, загнув нос в сторону, как будто окаменеет на месте; как охотник кричит запальчиво «пиль, пиль» и, наконец, толкает собаку ногой; как, бог знает откуда, из-под
самого носа с шумом и чоканьем вырывается перепелка — и уже догоняет ее с распущенными когтями жадный ястреб, и уже догнал, схватил, пронесся несколько сажен, и опускается с добычею в траву или жниву, — на это, пожалуй, всякий посмотрит с удовольствием.
По моей живости и непреодолимому, безотчетному желанью передавать другим свои впечатленья с точностью и ясностию очевидности, так, чтобы слушатели получили такое же понятие об описываемых предметах, какое я
сам имел о них, — я стал передразнивать сумасшедшего Ивана Борисыча в его бормотанье, гримасах и поклонах.
Мало того, что я
сам читал,
по обыкновению, с увлеченьем и с восторгом, — я потом рассказывал сестрице и тетушке читанное мной с таким горячим одушевлением и, можно сказать, самозабвением, что,
сам того не примечая, дополнял рассказы Шехеразады многими подробностями своего изобретенья и говорил обо всем, мною читанном, точно как будто
сам тут был и
сам все видел.
В
самых зрелых летах, кончив с полным торжеством какое-то «судоговоренье» против известного тоже доки
по тяжебным делам и сбив с поля своего старого и опытного противника, Пантелей Григорьич, обедая в этот
самый день у своего доверителя, — вдруг, сидя за столом, ослеп.
Вскоре после чаю, который привелось нам пить немедленно после обеда, пришла к нам маменька и сказала, что более к гостям не пойдет и что Прасковья Ивановна
сама ее отпустила, заметив
по лицу, что она устала.
Мать, в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что
сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу
по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в
самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
Рассуждая теперь беспристрастно, я должен сказать, что Прасковья Ивановна была замечательная, редкая женщина и что явление такой личности в то время и в той среде, в которой она жила, есть уже
само по себе изумительное явление.
Она была справедлива в поступках, правдива в словах, строга ко всем без разбора и еще более к себе
самой; она беспощадно обвиняла себя в
самых тонких иногда уклонениях от тех нравственных начал, которые понимала; этого мало, — она поправляла
по возможности свои ошибки.
Эта Масленица памятна для меня тем, что к нам приезжали в гости соседи, никогда у нас не бывавшие: Палагея Ардалионовна Рожнова с сыном Митенькой; она
сама была претолстая и не очень старая женщина, сын же ее — урод
по своей толщине, а потому особенно было смешно, что мать называла его Митенькой.
По ее словам, он был
самый смирный и добрый человек, который и мухи не обидит; в то же время прекрасный хозяин,
сам ездит в поле, все разумеет и за всем смотрит, и что одна у него есть утеха — борзые собачки.
Пришла Палагея, не молодая, но еще белая, румяная и дородная женщина, помолилась богу, подошла к ручке, вздохнула несколько раз,
по своей привычке всякий раз приговаривая: «Господи, помилуй нас, грешных», — села у печки, подгорюнилась одною рукой и начала говорить, немного нараспев: «В некиим царстве, в некиим государстве…» Это вышла сказка под названием «Аленький цветочек» [Эту сказку, которую слыхал я в продолжение нескольких годов не один десяток раз, потому что она мне очень нравилась, впоследствии выучил я наизусть и
сам сказывал ее, со всеми прибаутками, ужимками, оханьем и вздыханьем Палагеи.
Между тем пешеходы, попав несколько раз в воду
по пояс, а иногда и глубже, в
самом деле как будто отрезвились, перестали петь и кричать и молча шли прямо вперед.
По несчастию, мать не всегда умела или не всегда была способна воздерживать горячность, крайность моих увлечений; она
сама тем же страдала, и когда мои чувства были согласны с ее собственными чувствами, она не охлаждала, а возбуждала меня страстными порывами своей души.
По всему протяжению реки, до
самого Кивацкого пруда, также спущенного, везде стоял народ, и старый и малый, с бреднями, вятелями и недотками, перегораживая ими реку.
На каждом шагу ожидали меня новые, не виданные мною, предметы и явления в природе;
самое Багрово,
по рассказам отца, представлялось мне каким-то очаровательным местом, похожим на те волшебные «Счастливые острова», которые открывал Васко де Гама в своем мореплавании, о которых читал я в «Детском чтении».
Нас подхватили под руки, перевели и перенесли в это легкое судно; мы расселись
по лавочкам на
самой его середине, оттолкнулись, и лодка, скользнув
по воде, тихо поплыла, сначала также вверх; но, проплыв сажен сто, хозяин громко сказал: «Шапки долой, призывай бога на помочь!» Все и он
сам сняли шапки и перекрестились; лодка на минуту приостановилась.
Мать, которая очень их любила, пошла
сама покупать, но нашла, что яблоки продавались не совсем спелые, и сказала, что это все падаль; кое-как, однако, нашла она с десяток спелых и, выбрав одно яблоко, очень сладкое, разрезала его, очистила и дала нам с сестрицей
по половинке.
Я и не думал проситься с отцом: меня бы, конечно, не пустили, да я и
сам боялся маленькой лодочки, но зато я с большим удовольствием рассмотрел стерлядок; живых мне еще не удавалось видеть, и я выпросил позволение подержать их,
по крайней мере, в руках.
П. И. Миницкий и А. И. Ковригина, как
самые близкие люди к Прасковье Ивановне, решились попробовать упросить ее, чтоб она нас отпустила или,
по крайней мере, хоть одного моего отца.
Погода стояла
самая неблагоприятная:
по временам шел мелкий, осенний дождь и постоянно дул страшный ветер.
Хозяин поспешно перевел нас
по доскам на лодку и усадил в ней
по лавкам на
самой середине.
После я узнал, что они употребляли все средства и просьбы и даже угрозы, чтоб заставить Аксинью Степановну не говорить таких,
по мнению их, для покойницы унизительных слов, но та не послушалась и даже сказала при них
самих.
«Если б не боялась наделать вам много хлопот, — писала она, —
сама бы приехала к вам
по первому снегу, чтоб разделить с вами это грустное время.
Черные кончики ушей, черный хвостик, желтоватая грудь и передние ноги, и пестрый в завитках ремень
по спине… я задыхался от восторга,
сам не понимая его причины!..
В Симбирске получили мы известие, что Прасковья Ивановна не совсем здорова и ждет не дождется нас. На другой день, в пятые сутки
по выезде из Багрова, в
самый полдень, засветились перед нами четыре креста чурасовских церквей и колоколен.
Милая моя сестрица, вся в слезах, с покрасневшими глазами, тоскующая
по своем братце и
по своей няне, но безмолвно покоряющаяся своей судьбе, беспрестанно представлялась мне, и я долго
сам потихоньку плакал, не обращая внимания на то, что вокруг меня происходило, и, против моего обыкновения, не мечтая о том, что ожидало меня впереди.
Вот и собирается тот купец
по своим торговым делам за море, за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое государство, и говорит он своим любезным дочерям: «Дочери мои милые, дочери мои хорошие, дочери мои пригожие, еду я
по своим купецкиим делам за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство, и мало ли, много ли времени проезжу — не ведаю, и наказываю я вам жить без меня честно и смирно; и коли вы будете жить без меня честно и смирно, то привезу вам такие гостинцы, каких вы
сами похочете, и даю я вам сроку думать на три дня, и тогда вы мне скажете, каких гостинцев вам хочется».