Оба мои дяди и приятель их, адъютант Волков, получили
охоту дразнить меня: сначала военной службой, говоря, что вышел указ,
по которому велено брать в солдаты старшего сына у всех дворян.
С этим господином в самое это время случилось смешное и неприятное происшествие, как будто в наказание за его
охоту дразнить людей, которому я,
по глупости моей, очень радовался и говорил: «Вот бог его наказал за то, что он хочет увезти мою сестрицу».
Охота мне очень понравилась, и,
по уверению моего отца, что в ней нет ничего опасного, и
по его просьбам, мать стала отпускать меня с Евсеичем.
Я не только любил смотреть, как резвый ястреб догоняет свою добычу, я любил все в
охоте: как собака, почуяв след перепелки, начнет горячиться, мотать хвостом, фыркать, прижимая нос к самой земле; как,
по мере того как она подбирается к птице, горячность ее час от часу увеличивается; как охотник, высоко подняв на правой руке ястреба, а левою рукою удерживая на сворке горячую собаку, подсвистывая, горячась сам, почти бежит за ней; как вдруг собака, иногда искривясь набок, загнув нос в сторону, как будто окаменеет на месте; как охотник кричит запальчиво «пиль, пиль» и, наконец, толкает собаку ногой; как, бог знает откуда, из-под самого носа с шумом и чоканьем вырывается перепелка — и уже догоняет ее с распущенными когтями жадный ястреб, и уже догнал, схватил, пронесся несколько сажен, и опускается с добычею в траву или жниву, — на это, пожалуй, всякий посмотрит с удовольствием.
Мне очень было неприятно, что в продолжение всего обеда мать насмехалась над
охотой брать грибы и особенно над моим отцом, который для этой поездки отложил до завтра какое-то нужное
по хозяйству дело.