Неточные совпадения
Я иногда лежал в забытьи, в каком-то среднем состоянии между сном и обмороком; пульс
почти переставал биться, дыханье было так слабо, что прикладывали зеркало к губам моим, чтоб узнать, жив ли я; но я помню многое, что делали со мной в то время и что говорили около меня, предполагая, что я уже ничего
не вижу,
не слышу и
не понимаю, — что я умираю.
В городе Уфе
не было тогда так называемых французских белых хлебов — и каждую неделю, то есть каждую
почту, щедро вознаграждаемый почтальон привозил из той же Казани по три белых хлеба.
Наконец, «Зеркало добродетели» перестало поглощать мое внимание и удовлетворять моему ребячьему любопытству, мне захотелось
почитать других книжек, а взять их решительно было негде; тех книг, которые читывали иногда мой отец и мать, мне читать
не позволяли.
Я
не один уже раз переправлялся через Белую, но, по тогдашнему болезненному моему состоянию и
почти младенческому возрасту, ничего этого
не заметил и
не почувствовал; теперь же я был поражен широкою и быстрою рекою, отлогими песчаными ее берегами и зеленою уремой на противоположном берегу.
Но я заметил, что для больших людей так сидеть неловко потому, что они должны были
не опускать своих ног, а вытягивать и держать их на воздухе, чтоб
не задевать за землю; я же сидел на роспусках
почти с ногами, и трава задевала только мои башмаки.
Мать долго говорила вполголоса, иногда
почти шепотом, и я
не мог расслушать в связи всех ее речей, хотя старался как можно вслушиваться.
Вот как текла эта однообразная и невеселая жизнь: как скоро мы просыпались, что бывало всегда часу в восьмом, нянька водила нас к дедушке и бабушке; с нами здоровались, говорили несколько слов, а иногда
почти и
не говорили, потом отсылали нас в нашу комнату; около двенадцати часов мы выходили в залу обедать; хотя от нас была дверь прямо в залу, но она была заперта на ключ и даже завешана ковром, и мы проходили через коридор, из которого тогда еще была дверь в гостиную.
Я так испугался, что даже побледнел, как мне после сказывали, и точно, я
не смел плакать весь этот день, но зато проплакал
почти всю ночь.
Милая моя сестрица
не отходила от меня ни на шаг: часто она просила меня поиграть с ней, или
почитать ей книжку, или рассказать что-нибудь.
Волков стоял за дверью, тоже
почти плакал и
не смел войти, чтоб
не раздражить больного; отец очень грустно смотрел на меня, а мать — довольно было взглянуть на ее лицо, чтоб понять, какую ночь она провела!
Я, разумеется, охотно согласился: наплавки передвинули повыше, так что они уже
не стояли, а лежали на воде, червяков насадили покрупнее, а Евсеич навздевал их даже десяток на свой крючок, на третью же удочку насадил он кусок умятого хлеба,
почти в орех величиною.
Раз как-то вслушался я между слов, что дедушка нездоров; но, кажется, никто об его болезни
не беспокоился, и я
почти забыл о ней.
Она знала, до чего я был охотник, и сейчас стала просить, чтоб я
почитал ей книжку, которая лежала в боковой сумке; но я
не стал даже и читать, так мне было грустно.
Я говорю: к сожалению, потому что именно с этих пор у меня укоренилась вера в предчувствия, и я во всю мою жизнь страдал от них более, чем от действительных несчастий, хотя в то время предчувствия мои
почти никогда
не сбывались.
Мать, расстроенная душевно, потому что очень любила покойного дедушку, и очень утомленная, пролежала
почти целый день,
не занимаясь нами.
Впрочем, говорили
почти все они, и я тут узнал много такого, о чем прежде
не имел понятия и что даже считал невозможным.
Евсеич со мной
не расставался, и я упросил его пойти в комнату дедушки, чтоб еще раз
почитать по нем псалтырь.
Кушаний было множество и все такие жирные, что мать нам с сестрицей
почти ничего есть
не позволяла.
Отец
не успел мне рассказать хорошенько, что значит межевать землю, и я для дополнения сведений, расспросив мать, а потом Евсеича, в чем состоит межеванье, и
не узнав от них
почти ничего нового (они сами ничего
не знали), составил себе, однако, кое-какое понятие об этом деле, которое казалось мне важным и торжественным.
Я
не мог рассмотреть лица матери: в комнате было
почти темно от опущенных зеленых гардин.
Я
не только любил смотреть, как резвый ястреб догоняет свою добычу, я любил все в охоте: как собака, почуяв след перепелки, начнет горячиться, мотать хвостом, фыркать, прижимая нос к самой земле; как, по мере того как она подбирается к птице, горячность ее час от часу увеличивается; как охотник, высоко подняв на правой руке ястреба, а левою рукою удерживая на сворке горячую собаку, подсвистывая, горячась сам,
почти бежит за ней; как вдруг собака, иногда искривясь набок, загнув нос в сторону, как будто окаменеет на месте; как охотник кричит запальчиво «пиль, пиль» и, наконец, толкает собаку ногой; как, бог знает откуда, из-под самого носа с шумом и чоканьем вырывается перепелка — и уже догоняет ее с распущенными когтями жадный ястреб, и уже догнал, схватил, пронесся несколько сажен, и опускается с добычею в траву или жниву, — на это, пожалуй, всякий посмотрит с удовольствием.
Начался шум и беготня лакеев, которых было множество и которые
не только громко разговаривали и смеялись, но даже ссорились и толкались и
почти дрались между собою; к ним беспрестанно прибегали девки, которых оказалось еще больше, чем лакеев.
Но как Прасковью Ивановну я считал такою великою госпожой, что ей все должны повиноваться, даже мы, то и трудно было объяснить мне, как осмеливаются слуги
не исполнять ее приказаний, так сказать,
почти на глазах у ней?
Не умея
почти писать, она любила читать или слушать светские книги, и, выписывая их ежегодно, она составила порядочную библиотеку, заведенную, впрочем, уже ее мужем.
Мать и
не спорила; но отец мой тихо, но в то же время настоятельно докладывал своей тетушке, что долее оставаться нельзя, что уже три
почты нет писем из Багрова от сестрицы Татьяны Степановны, что матушка слаба здоровьем, хозяйством заниматься
не может, что она после покойника батюшки стала совсем другая и очень скучает.
Как скоро весть об этом событии дошла до нас, опять на несколько времени опустел наш дом: все сбегали посмотреть утопленника и все воротились с такими страшными и подробными рассказами, что я
не спал
почти всю ночь, воображая себе старого мельника, дрожа и обливаясь холодным потом.
В прошлом лете я
не брал в руки удочки, и хотя настоящая весна так сильно подействовала на меня новыми и чудными своими явлениями — прилетом птицы и возрождением к жизни всей природы, — что я
почти забывал об уженье, но тогда, уже успокоенный от волнений, пресыщенный, так сказать, тревожными впечатлениями, я вспомнил и обратился с новым жаром к страстно любимой мною охоте, и чем ближе подходил я к пруду, тем нетерпеливее хотелось мне закинуть удочку.
Не много съел я диковинной ухи и сдал
почти полную тарелку.
Во всю дорогу,
почти до самой ночевки, я
не переставал допрашивать отца, и особенно мать, обо всем слышанном и виденном мною в этот день.
Противница моя
не соглашалась со мной, и я, чтоб отомстить ей за оскорбленную
честь любимых мною сочинителей, бранил кн.
Мы
не жалели своих добрых коней и в две пряжки, то есть в два переезда, проехали
почти девяносто верст и на другой день в обед были уже в Вишенках.
Я хотел было также
почитать псалтырь, но
не прочел и страницы, — каждое слово болезненно отдавалось мне в голову.
Я
почти ничего
не ел, потому что разнемогался, даже дремал; помню только, что мать
не захотела сесть на первое место хозяйки и сказала, что «покуда сестрица Татьяна Степановна
не выйдет замуж, — она будет всегда хозяйкой у меня в доме».
Милой моей сестрице также
не хотелось ехать в Чурасово, хотя собственно для нее тамошнее житье представляло уже ту выгоду, что мы с нею бывали там
почти неразлучны, а она так нежно любила меня, что в моем присутствии всегда была совершенно довольна и очень весела.
Чем дальше идет, тем светлее становится, и стало,
почитай, как белый день, а
не слышно шуму и треску пожарного.
Я отпущу тебя домой невредимого, награжу казной несчетною, подарю цветочик аленькой, коли дашь ты мне слово честное купецкое и запись своей руки, что пришлешь заместо себя одну из дочерей своих, хорошиих, пригожиих; я обиды ей никакой
не сделаю, а и будет она жить у меня в
чести и приволье, как сам ты жил во дворце моем.
С той поры, с того времечка пошли у них разговоры,
почитай целый день, во зеленом саду на гуляньях, во темных лесах на катаньях и во всех палатах высокиих. Только спросит молода дочь купецкая, красавица писаная: «Здесь ли ты, мой добрый, любимый господин?» Отвечает лесной зверь, чудо морское: «Здесь, госпожа моя прекрасная, твой верный раб, неизменный друг». И
не пугается она его голоса дикого и страшного, и пойдут у них речи ласковые, что конца им нет.
К голосу моему попривыкла ты; мы живем с тобой в дружбе, согласии, друг со другом,
почитай,
не разлучаемся, и любишь ты меня за мою любовь к тебе несказанную, а увидя меня страшного и противного, возненавидишь ты меня несчастного, прогонишь ты меня с глаз долой, а в разлуке с тобой я умру с тоски».
Тут пошли у них беседы пуще прежнего: день-деньской,
почитай,
не разлучалися, за обедом и ужином яствами сахарными насыщалися, питьями медвяными прохлаждалися, гуляли по зеленым садам, без коней каталися по темным лесам.