Неточные совпадения
Как оно называется?»
Отец удовлетворял моему любопытству; дорога была песчана, мы
ехали шагом, люди шли пешком; они срывали мне листья и ветки с разных дерев и подавали в карету, и я с большим удовольствием рассматривал и замечал их особенности.
Отец прибавил, что
поедет после обеда осмотреть все полевые работы, и приглашал с собою мою мать; но она решительно отказалась, сказав, что она не любит смотреть на них и что если он хочет, то может взять с собой Сережу.
Когда мать выглянула из окошка и увидала Багрово, я заметил, что глаза ее наполнились слезами и на лице выразилась грусть; хотя и прежде, вслушиваясь в разговоры
отца с матерью, я догадывался, что мать не любит Багрова и что ей неприятно туда
ехать, но я оставлял эти слова без понимания и даже без внимания и только в эту минуту понял, что есть какие-нибудь важные причины, которые огорчают мою мать.
Тут я узнал, что дедушка приходил к нам перед обедом и, увидя, как в самом деле больна моя мать, очень сожалел об ней и советовал
ехать немедленно в Оренбург, хотя прежде, что было мне известно из разговоров
отца с матерью, он называл эту поездку причудами и пустою тратою денег, потому что не верил докторам.
Они
ехали в той же карете, и мы точно так же могли бы поместиться в ней; но мать никогда не имела этого намерения и еще в Уфе сказала мне, что ни под каким видом не может нас взять с собою, что она должна
ехать одна с
отцом; это намеренье ни разу не поколебалось и в Багрове, и я вполне верил в невозможность переменить его.
Из рассказов их и разговоров с другими я узнал, к большой моей радости, что доктор Деобольт не нашел никакой чахотки у моей матери, но зато нашел другие важные болезни, от которых и начал было лечить ее; что лекарства ей очень помогли сначала, но что потом она стала очень тосковать о детях и доктор принужден был ее отпустить; что он дал ей лекарств на всю зиму, а весною приказал пить кумыс, и что для этого мы
поедем в какую-то прекрасную деревню, и что мы с
отцом и Евсеичем будем там удить рыбку.
На все мои вопросы
отцу и Евсеичу: «Когда же мы
поедем в Сергеевку?» — обыкновенно отвечали: «А вот как река пройдет».
Наконец гости уехали, взяв обещание с
отца и матери, что мы через несколько дней приедем к Ивану Николаичу Булгакову в его деревню Алмантаево, верстах в двадцати от Сергеевки, где гостил Мансуров с женою и детьми. Я был рад, что уехали гости, и понятно, что очень не радовался намерению
ехать в Алмантаево; а сестрица моя, напротив, очень обрадовалась, что увидит маленьких своих городских подруг и знакомых: с девочками Мансуровыми она была дружна, а с Булгаковыми только знакома.
Прибежал, запыхавшись, какой-то приказный из Верхнего земского суда и сказал
отцу, чтоб он
ехал присягать в собор.
Поехал и мой
отец, но сейчас воротился и сказал, что бал похож на похороны и что весел только В.**, двое его адъютантов и старый депутат, мой книжный благодетель, С. И. Аничков, который не мог простить покойной государыне, зачем она распустила депутатов, собранных для совещания о законах, и говорил, что «пора мужской руке взять скипетр власти…».
После обеда они ушли в спальню, нас выслали и о чем-то долго говорили; когда же нам позволили прийти,
отец уже куда-то собирался
ехать, а мать, очень огорченная, сказала мне: «Ну, Сережа, мы все
поедем в Багрово: дедушка умирает».
Я не забыл нашего печального в нем житья без
отца и матери, и мне не хотелось туда
ехать, особенно зимой.
Наконец
отец сам
поехал и взял меня с собой.
Я стал проситься с
отцом, который собирался
ехать в поле, и он согласился, сказав, что теперь можно, что он только объедет поля и останется на гумне, а меня с Евсеичем отпустит домой.
Мы
поехали на своих лошадях: я с
отцом и матерью в повозке, а сестрица с братцем, Парашей и кормилицей — в возке, то есть крытой рогожей повозке.
Отец рассказывал подробно о своей поездке в Лукоянов, о сделках с уездным судом, о подаче просьбы и обещаниях судьи решить дело непременно в нашу пользу; но Пантелей Григорьич усмехался и, положа обе руки на свою высокую трость, говорил, что верить судье не следует, что он будет мирволить тутошнему помещику и что без Правительствующего Сената не обойдется; что, когда придет время, он сочинит просьбу, и тогда понадобится
ехать кому-нибудь в Москву и хлопотать там у секретаря и обер-секретаря, которых он знал еще протоколистами.
Наконец раздался крик: «
Едут,
едут!» Бабушку поспешно перевели под руки в гостиную, потому что она уже плохо ходила,
отец, мать и тетка также отправились туда, а мы с сестрицей и даже с братцем, разумеется, с дядькой, нянькой, кормилицей и со всею девичьей, заняли окна в тетушкиной и бабушкиной горницах, чтоб видеть, как подъедут гости и как станут вылезать из повозок.
Мне так было весело на сенокосе, что не хотелось даже
ехать домой, хотя
отец уже звал меня.
Отец в другой раз сказал, что пора
ехать, и мы
поехали.
Я подумал, что мать ни за что меня не отпустит, и так, только для пробы, спросил весьма нетвердым голосом: «Не позволите ли, маменька, и мне
поехать за груздями?» К удивлению моему, мать сейчас согласилась и выразительным голосом сказала мне: «Только с тем, чтоб ты в лесу ни на шаг не отставал от
отца, а то, пожалуй, как займутся груздями, то тебя потеряют».
Отец хотел только оттянуть подалее время отъезда, вместо 1 августа
ехать 10-го, основываясь на том, что все лето были дожди и что яблоки поспеют только к Успеньеву дню.
В ожидании завозни
отец мой, особенно любивший рыбу,
поехал на рыбачьей лодке к прорезям и привез целую связку нанизанных на лычко стерлядей, чтоб в Симбирске сварить из них уху.
Между тем наступал конец сентября, и
отец доложил Прасковье Ивановне, что нам пора
ехать, что к Покрову он обещал воротиться домой, что матушка все нездорова и становится слаба, но хозяйка наша не хотела и слышать о нашем отъезде.
Не дочитывая письма,
отец обратился к Прасковье Ивановне и твердым голосом сказал: «Как вам угодно, тетушка, а мы сегодня же
едем; если вы не пустите Софью Николавну, то я
поеду один, на перекладных, в телеге».
Но
отец мой немедленно хотел
ехать и послал отыскать перевозчиков; сейчас явились несколько человек и сказали, что надо часок погодить, что перед солнечным закатом ветер постихнет и что тогда можно будет благополучно доставить нас на ту сторону.
Хотя на следующий день, девятый после кончины бабушки, все собирались
ехать туда, чтоб слушать заупокойную обедню и отслужить панихиду, но
отец мой так нетерпеливо желал взглянуть на могилу матери и поплакать над ней, что не захотел дожидаться целые сутки.
На другой же день после получения письма от Прасковьи Ивановны, вероятно переговорив обо всем наедине,
отец и мать объявили решительное намерение
ехать в Чурасово немедленно, как только ляжет зимний путь.
Мать не уговаривала тетушку
ехать с нами и при мне сказала
отцу, что сестрице будет там несвободно и скучно.
Мы
едем туда с
отцом на две недели».