Неточные совпадения
Я вслушивался в беспрестанные разговоры об этом между отцом и матерью и наконец узнал, что дело уладилось: денег дал тот же
мой книжный благодетель С. И. Аничков, а детей, то есть нас с сестрой, решились завезти в Багрово и оставить у бабушки с
дедушкой.
Дедушку с бабушкой мне также хотелось видеть, потому что я хотя и видел их, но помнить не мог: в первый
мой приезд в Багрово мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что
дедушка был нам очень рад и что он давно зовет нас к себе и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали.
Отец
мой с сердцем отвечал, и таким голосом, какого я у него никогда не слыхивал: «Так ты за вину внука наказываешь больного
дедушку?
Я сообщил
моей сестрице, что мне невесело в Багрове, что я боюсь
дедушки, что мне хочется опять в карету, опять в дорогу, и много тому подобного; но сестрица, плохо понимая меня, уже дремала и говорила такой вздор, что я смеялся.
Мать тихо подозвала меня к себе, разгладила
мои волосы, пристально посмотрела на
мои покрасневшие глаза, поцеловала меня в лоб и сказала на ухо: «Будь умен и ласков с
дедушкой», — и глаза ее наполнились слезами.
Говорили много в этом роде; но
дедушка как будто не слушал их, а сам так пристально и добродушно смотрел на меня, что робость
моя стала проходить.
Я поспешил рассказать с малейшими подробностями
мое пребывание у
дедушки, и кожаные кресла с медными шишечками также не были забыты; отец и даже мать не могли не улыбаться, слушая
мое горячее и обстоятельное описание кресел.
Дедушка приказал нас с сестрицей посадить за стол прямо против себя, а как высоких детских кресел с нами не было, то подложили под нас кучу подушек, и я смеялся, как высоко сидела
моя сестрица, хотя сам сидел не много пониже.
Запах постного масла бросился мне в нос, и я сказал: «Как нехорошо пахнет!» Отец дернул меня за рукав и опять шепнул мне, чтоб я не смел этого говорить, но
дедушка слышал
мои слова и сказал: «Эге, брат, какой ты неженка».
После обеда
дедушка зашел к
моей матери, которая лежала в постели и ничего в этот день не ела.
Тут я узнал, что
дедушка приходил к нам перед обедом и, увидя, как в самом деле больна
моя мать, очень сожалел об ней и советовал ехать немедленно в Оренбург, хотя прежде, что было мне известно из разговоров отца с матерью, он называл эту поездку причудами и пустою тратою денег, потому что не верил докторам.
Бабушка и тетушка, которые были недовольны, что мы остаемся у них на руках, и даже не скрывали этого, обещали, покорясь воле
дедушки, что будут смотреть за нами неусыпно и выполнять все просьбы
моей матери.
Видя мать бледною, худою и слабою, я желал только одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только я или оставался один, или хотя и с другими, но не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки и страх остаться с
дедушкой, бабушкой и тетушкой, которые не были так ласковы к нам, как мне хотелось, не любили или так мало любили нас, что
мое сердце к ним не лежало, овладевали мной, и
мое воображение, развитое не по летам, вдруг представляло мне такие страшные картины, что я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по саду и прибегал к матери, как безумный, в тоске и страхе.
За обедом нас всегда сажали на другом конце стола, прямо против
дедушки, всегда на высоких подушках; иногда он бывал весел и говорил с нами, особенно с сестрицей, которую называл козулькой; а иногда он был такой сердитый, что ни с кем не говорил; бабушка и тетушка также молчали, и мы с сестрицей, соскучившись, начинали перешептываться между собой; но Евсеич, который всегда стоял за
моим стулом, сейчас останавливал меня, шепнув мне на ухо, чтобы я молчал; то же делала нянька Агафья с
моей сестрицей.
Няня погрозила мне, что пожалуется
дедушке, и я укротил пламенные порывы
моей детской фантазии.
Как только я совсем оправился и начал было расспрашивать и рассказывать,
моя мать торопливо встала и ушла к
дедушке, с которым она еще не успела поздороваться: испуганная
моей дурнотой, она не заходила в его комнату.
Милая
моя сестрица была так смела, что я с удивлением смотрел на нее: когда я входил в комнату, она побежала мне навстречу с радостными криками: «Маменька приехала, тятенька приехал!» — а потом с такими же восклицаниями перебегала от матери к
дедушке, к отцу, к бабушке и к другим; даже вскарабкалась на колени к
дедушке.
Понимая дело только вполовину, я, однако, догадывался, что маменька гневается за нас на
дедушку, бабушку и тетушку и что
мой отец за них заступается; из всего этого я вывел почему-то такое заключение, что мы должны скоро уехать, в чем и не ошибся.
Я живо помню, как он любовался на нашу дружбу с сестрицей, которая, сидя у него на коленях и слушая
мою болтовню или чтение, вдруг без всякой причины спрыгивала на пол, подбегала ко мне, обнимала и целовала и потом возвращалась назад и опять вползала к
дедушке на колени; на вопрос же его: «Что ты, козулька, вскочила?» — она отвечала: «Захотелось братца поцеловать».
Моя мать, при
дедушке и при всех, очень горячо ее благодарила за то, что она не оставила своего крестника и его сестры своими ласками и вниманием, и уверяла ее, что, покуда жива, не забудет ее родственной любви.
Дяди
мои поместились в отдельной столовой, из которой, кроме двери в залу, был ход через общую, или проходную, комнату в большую столярную; прежде это была горница, в которой у покойного
дедушки Зубина помещалась канцелярия, а теперь в ней жил и работал столяр Михей, муж нашей няньки Агафьи, очень сердитый и грубый человек.
Это была калмычка, купленная некогда
моим покойным
дедушкой Зубиным и после его смерти отпущенная на волю.
Беспрестанно я ожидал, что
дедушка начнет умирать, а как смерть, по
моему понятию и убеждению, соединялась с мучительной болью и страданьем, то я все вслушивался, не начнет ли
дедушка плакать и стонать.
Страх
мой совершенно прошел, и в эту минуту я вполне почувствовал и любовь и жалость к умирающему
дедушке.
Милая сестрица
моя грустила об
дедушке и беспрестанно о нем поминала.
Дедушка уже без языка и никого не узнает; хочет что-то сказать, глядит во все глаза, да только губами шевелит…» Новый, еще страшнейший образ умирающего
дедушки нарисовало
мое воображение.
Событие прошедшей ночи ожило в
моей памяти, и я сейчас догадался, что, верно, молятся богу об умершем
дедушке.
Я спросил Парашу, что это такое читают? и она, обливая из рукомойника холодною водою
мою голову, отвечала: «По
дедушке псалтырь читают».
Не слушайте сестрицы; ну, чего
дедушку глядеть: такой страшный, одним глазом смотрит…» Каждое слово Параши охватывало
мою душу новым ужасом, а последнее описание так меня поразило, что я с криком бросился вон из гостиной и через коридор и девичью прибежал в комнату двоюродных сестер; за мной прибежала Параша и сестрица, но никак не могли уговорить меня воротиться в гостиную.
Возвращаясь с семейных совещаний, отец рассказывал матери, что покойный
дедушка еще до нашего приезда отдал разные приказанья бабушке: назначил каждой дочери, кроме крестной матери
моей, доброй Аксиньи Степановны, по одному семейству из дворовых, а для Татьяны Степановны приказал купить сторгованную землю у башкирцев и перевести туда двадцать пять душ крестьян, которых назвал поименно; сверх того, роздал дочерям много хлеба и всякой домашней рухляди.
Эту люльку подарил покойный
дедушка Зубин, когда еще родилась старшая
моя сестра, вскоре умершая; в ней качались и я, и
моя вторая сестрица.
Комната
моей матери, застроенная
дедушкой, была совершенно отделана.
Приезжал из города какой-то чиновник, собрал всех крестьян, прочел им указ и ввел
моего отца во владение доставшимся ему именьем по наследству от нашего покойного
дедушки.
В этот год также были вынуты из гнезда и выкормлены в клетке, называвшейся «садком», два ястреба, из которых один находился на руках у Филиппа, старого сокольника
моего отца, а другой — у Ивана Мазана, некогда ходившего за
дедушкой, который, несмотря на то, что до нашего приезда ежедневно посылался жать, не расставался с своим ястребом и вынашивал его по ночам.
Это был человек гениальный в своем деле; но как мог образоваться такой человек у
моего покойного
дедушки, плохо знавшего грамоте и ненавидевшего всякие тяжбы?
Потом она стала сама мне рассказывать про себя: как ее отец и мать жили в бедности, в нужде, и оба померли; как ее взял было к себе в Багрово покойный
мой и ее родной
дедушка Степан Михайлович, как приехала Прасковья Ивановна и увезла ее к себе в Чурасово и как живет она у ней вместо приемыша уже шестнадцать лет.
Хотя я много читал и еще больше слыхал, что люди то и дело умирают, знал, что все умрут, знал, что в сражениях солдаты погибают тысячами, очень живо помнил смерть
дедушки, случившуюся возле меня, в другой комнате того же дома; но смерть мельника Болтуненка, который перед
моими глазами шел, пел, говорил и вдруг пропал навсегда, — произвела на меня особенное, гораздо сильнейшее впечатление, и утонуть в канавке показалось мне гораздо страшнее, чем погибнуть при каком-нибудь кораблекрушении на беспредельных морях, на бездонной глубине (о кораблекрушениях я много читал).