Неточные совпадения
Предметы
начали мешаться в моих глазах; мне казалось, что мы едем в карете, что мне хотят дать лекарство и я не хочу принимать его, что вместо
матери стоит подле меня нянька Агафья или кормилица…
Кажется, господа доктора в самом
начале болезни дурно лечили меня и наконец залечили почти до смерти, доведя до совершенного ослабления пищеварительные органы; а может быть, что мнительность, излишние опасения страстной
матери, беспрестанная перемена лекарств были причиною отчаянного положения, в котором я находился.
Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь…» Но с гневом встречала такие речи моя
мать и отвечала, что покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все что может для моего спасенья, — и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а если и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем — и я, после глубокого вздоха,
начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание,
начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время.
Моя
мать не давала потухнуть во мне догоравшему светильнику жизни; едва он
начинал угасать, она питала его магнетическим излиянием собственной жизни, собственного дыханья.
Я совершенно поверил, успокоился, даже повеселел и
начал приставать к
матери, чтоб она ехала поскорее.
Мать как будто освежилась на открытом воздухе, и я с жаром
начал ей показывать и рассказывать о найденных мною драгоценностях, которыми были набиты мои карманы; камешки очень понравились моей сестрице, и некоторые из них я подарил ей.
Евсеич и нянька, которая в ожидании молодых господ (так называли в доме моего отца и
мать)
начала долее оставаться с нами, — не знали, что и делать.
Как только я совсем оправился и
начал было расспрашивать и рассказывать, моя
мать торопливо встала и ушла к дедушке, с которым она еще не успела поздороваться: испуганная моей дурнотой, она не заходила в его комнату.
Несколько раз
мать перерывала мой рассказ; глаза ее блестели, бледное ее лицо вспыхивало румянцем, и прерывающимся от волнения голосом
начинала она говорить моему отцу не совсем понятные мне слова; но отец всякий раз останавливал ее знаком и успокаивал словами: «Побереги себя, ради бога, пожалей Сережу.
Из рассказов их и разговоров с другими я узнал, к большой моей радости, что доктор Деобольт не нашел никакой чахотки у моей
матери, но зато нашел другие важные болезни, от которых и
начал было лечить ее; что лекарства ей очень помогли сначала, но что потом она стала очень тосковать о детях и доктор принужден был ее отпустить; что он дал ей лекарств на всю зиму, а весною приказал пить кумыс, и что для этого мы поедем в какую-то прекрасную деревню, и что мы с отцом и Евсеичем будем там удить рыбку.
Я уже видел свое торжество: вот растворяются двери, входят отец и
мать, дяди, гости;
начинают хвалить меня за мою твердость, признают себя виноватыми, говорят, что хотели испытать меня, одевают в новое платье и ведут обедать…
Но воображение мое снова
начинало работать, и я представлял себя выгнанным за мое упрямство из дому, бродящим ночью по улицам: никто не пускает меня к себе в дом; на меня нападают злые, бешеные собаки, которых я очень боялся, и
начинают меня кусать; вдруг является Волков, спасает меня от смерти и приводит к отцу и
матери; я прощаю Волкова и чувствую какое-то удовольствие.
Я тогда же возражал, что это неправда, что я умею хорошо читать, а только писать не умею; но теперь я захотел поправить этот недостаток и упросил отца и
мать, чтоб меня
начали учить писать.
Матери моей как-то не совсем нравилось товарищество Андрюши, и он
начинал реже ходить ко мне.
У меня
начали опять брать подлещики, как вдруг отец заметил, что от воды стал подыматься туман, закричал нам, что мне пора идти к
матери, и приказал Евсеичу отвести меня домой.
Проснувшись на другой день поутру ранее обыкновенного, я увидел, что
мать уже встала, и узнал, что она
начала пить свой кумыс и гулять по двору и по дороге, ведущей в Уфу; отец также встал, а гости наши еще спали: женщины занимали единственную комнату подле нас, отделенную перегородкой, а мужчины спали на подволоке, на толстом слое сена, покрытом кожами и простынями.
Более всего любил я смотреть, как
мать варила варенье в медных блестящих тазах на тагане, под которым разводился огонь, — может быть, потому, что снимаемые с кипящего таза сахарные пенки большею частью отдавались нам с сестрицей; мы с ней обыкновенно сидели на земле, поджав под себя ноги, нетерпеливо ожидая, когда масса ягод и сахара
начнет вздуваться, пузыриться и покрываться беловатою пеленою.
Отец распечатал его,
начал читать, заплакал и передал
матери.
Свечка горела в углу, чем-то заставленная, в окнах появилась белизна, я догадался, что
начинает светать; это меня очень ободрило, и скоро я заснул вместе с
матерью и сестрою.
С самого возвращения в Уфу я
начал вслушиваться и замечать, что у
матери с отцом происходили споры, даже неприятные.
Мысль о смерти
матери не входила мне в голову, и я думаю, что мои понятия стали путаться и что это было
началом какого-то помешательства.
Мне особенно было неприятно, когда
мать, рассуждая со мной, как с большим, вдруг переменяла склад своей речи и
начинала говорить, применяясь к моему детскому возрасту.
Приезд Чичаговых оживил
мать, которая
начинала скучать.
Один раз, когда мы все сидели в гостиной, вдруг вошел Иван Борисыч, небритый, нечесаный, очень странно одетый; бормоча себе под нос какие-то русские и французские слова, кусая ногти, беспрестанно кланяясь набок, поцеловал он руку у своей
матери, взял ломберный стол, поставил его посереди комнаты, раскрыл, достал карты, мелки, щеточки и
начал сам с собою играть в карты.
Я проворно вскочил с постели, стал на коленки и
начал молиться с неизвестным мне до тех пор особого роду одушевленьем; но
мать уже не становилась на колени и скоро сказала: «Будет, ложись спать».
Я
начинал уже считать себя выходящим из ребячьего возраста: чтение книг, разговоры с
матерью о предметах недетских, ее доверенность ко мне, ее слова, питавшие мое самолюбие: «Ты уже не маленький, ты все понимаешь; как ты об этом думаешь, друг мой?» — и тому подобные выражения, которыми
мать, в порывах нежности, уравнивала наши возрасты, обманывая самое себя, — эти слова возгордили меня, и я
начинал свысока посматривать на окружающих меня людей.
Я давно знал, что мы в
начале августа поедем в Чурасово к Прасковье Ивановне, которая непременно хотела, чтоб
мать увидела в полном блеске великолепный, семидесятинный чурасовский сад, заключавший в себе необъятное количество яблонь самых редких сортов, вишен, груш и даже бергамот.
Сад с яблоками, которых мне и есть не давали, меня не привлекал; ни уженья, ни ястребов, ни голубей, ни свободы везде ходить, везде гулять и все говорить, что захочется; вдобавок ко всему, я очень знал, что
мать не будет заниматься и разговаривать со мною так, как в Багрове, потому что ей будет некогда, потому что она или будет сидеть в гостиной, на балконе, или будет гулять в саду с бабушкой и гостями, или к ней станут приходить гости; слово «гости»
начинало делаться мне противным…
Гребцы работали с необыкновенным усилием, лодка летела; но едва мы, достигнув середины Волги, вышли из-под защиты горы, подул сильный ветер, страшные волны встретили нас, и лодка
начала то подыматься носом кверху, то опускаться кормою вниз; я вскрикнул, бросился к
матери, прижался к ней и зажмурил глаза.
Из каприза…»
Мать прервала его и
начала просить, чтоб он не сердился и не винил Прасковью Ивановну, которая и сама ужасно огорчена, хотя и скрывала свои чувства, которая не могла предвидеть такого несчастия.
Неточные совпадения
Уже
начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет вовсе никакой жены, но что он, как человек тонкий и действующий наверняка, предпринял, с тем чтобы получить руку дочери,
начать дело с
матери и имел с нею сердечную тайную связь, и что потом сделал декларацию насчет руки дочери; но
мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение совести, отказала наотрез, и что вот потому Чичиков решился на похищение.
— Это мне удивительно, —
начал он после некоторого раздумья и передавая письмо
матери, но не обращаясь ни к кому в частности, — ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
— Во-первых, вы, пожалуйста, извините меня, Софья Семеновна, перед многоуважаемой вашей мамашей… Так ведь, кажется? Заместо
матери приходится вам Катерина-то Ивановна? —
начал Петр Петрович, весьма солидно, но, впрочем, довольно ласково. Видно было, что он имеет самые дружественные намерения.
Раскольников долго не знал о смерти
матери, хотя корреспонденция с Петербургом установилась еще с самого
начала водворения его в Сибири.