Неточные совпадения
Когда мы проезжали между хлебов по широким межам, заросшим вишенником с красноватыми ягодами и бобовником с зеленоватыми бобами, то я упросил отца остановиться и своими руками нарвал целую горсть диких вишен, мелких и жестких, как крупный горох; отец не позволил мне их отведать,
говоря, что они кислы, потому что не поспели; бобов же дикого персика, называемого крестьянами бобовником, я нащипал себе целый карман; я хотел и ягоды положить в другой карман и отвезти
маменьке, но отец сказал, что «мать на такую дрянь и смотреть не станет, что ягоды в кармане раздавятся и перепачкают мое платье и что их надо кинуть».
Тетушка уговаривала нас не плакать и уверяла, что
маменька здорова, что она скоро воротится и что ее ждут каждый день; но я был так убежден в моих печальных предчувствиях, что решительно не поверил тетушкиным словам и упорно повторял один и тот же ответ: «Вы нарочно так
говорите».
Все это меня успокоило и обрадовало, особенно потому, что другие
говорили, да я и сам видел, что
маменька стала здоровее и крепче.
Я торжествовал и не мог спокойно сидеть на моих высоких кресельцах и непременно
говорил на ухо сидевшему подле меня гостю, что все это
маменька делала сама.
Долго
говорила она; ее слова, нежные и грозные, ласковые и строгие и всегда убедительные, ее слезы о моем упрямстве поколебали меня: я признавал себя виноватым перед
маменькой и даже дяденькой, которого очень любил, особенно за рисованье, но никак не соглашался, что я виноват перед Волковым; я готов был просить прощенья у всех, кроме Волкова.
Он предложил мне съесть тарелку супу — я отказался,
говоря, что «если
маменька прикажет, то я буду есть, а сам я кушать не хочу».
Я
говорил все то, что знал из книг, еще более из собственной моей жизни, но сестрицы меня или не понимали, или смеялись надо мной, или утверждали, что у них тятенька и
маменька совсем не такие, как у меня.
Сестрица первая подбежала ко мне, весело
говоря: «
Маменьке получше», — и Параша сказала то же.
Маменька его тоже кушала исправно, но успевала
говорить и хвалить своего сынка.
Увы! несправедливость оскорбления я понял уже в зрелых годах, а тогда я поверил, что мать
говорит совершенную истину и что у моего отца мало чувств, что он не умеет так любить, как мы с
маменькой любим.
Поди чай, у нее и чаю и кофею мешки висят?..» Вдруг Параша опомнилась и точно так же, как недавно Матрена, принялась целовать меня и мои руки, просить, молить, чтоб я ничего не сказывал
маменьке, что она
говорила про тетушку.
Я уверял ее, что ничего не стану
говорить маменьке, но Параша тогда только успокоилась, когда заставила меня побожиться, что не скажу ни одного слова.
Я сделал это без всяких предварительных соображений, точно кто шепнул мне, чтоб я не
говорил; но после я задумался и долго думал о своем поступке, сначала с грустью и раскаяньем, а потом успокоился и даже уверил себя, что
маменька огорчилась бы словами Матреши и что мне так и должно было поступить.
Эти слова запали в мой ум, и я принялся рассуждать: «Как же это
маменька всегда
говорила, что глупо верить снам и что все толкования их — совершенный вздор, а теперь сама сказала, что отец видел страшный, а не дурной сон?
Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот
маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
Полина. Ну, смотрите же. Я вам по простоте скажу. (Тиxo.) У нас в доме все обман, все, все, решительно все. Вы, пожалуйста, ничему не верьте, что вам говорят. За нами ничего нет.
Маменька говорит, что нас любит, а совсем не любит, только хочет поскорее с рук сбыть. Женихам в глаза льстит, а за глаза ругает. Нас заставляет притворяться.
Неточные совпадения
— Я этого не
говорю… но вы знаете, есть случаи… — прибавил он, хитро улыбаясь, — в которых благородный человек обязан жениться, и есть
маменьки, которые по крайней мере не предупреждают этих случаев…
—
Маменька, — сказал он твердо и настойчиво, — это Софья Семеновна Мармеладова, дочь того самого несчастного господина Мармеладова, которого вчера в моих глазах раздавили лошади и о котором я уже вам
говорил…
— Опять
говорю вам,
маменька, он еще очень болен. Неужели вы не видите? Может быть, страдая по нас, и расстроил себя. Надо быть снисходительным, и многое, многое можно простить.
— Про вас же,
маменька, я и
говорить не смею, — продолжал он будто заученный с утра урок, — сегодня только мог я сообразить сколько-нибудь, как должны были вы здесь, вчера, измучиться в ожидании моего возвращения.
Марья Антоновна. Ах,
маменька! ведь это он мне
говорил.