Неточные совпадения
Уже довольно поздно вечером, несмотря на мои просьбы и
слезы, положили меня
в карету и перевезли
в ближайшую на дороге татарскую деревню, где и ночевали.
Прежде всего это чувство обратилось на мою маленькую сестрицу: я не мог видеть и слышать ее
слез или крика и сейчас начинал сам плакать; она же была
в это время нездорова.
По нетвердому моему голосу, по глазам, полным
слез, она прочла все, что происходило
в моем сердце.
Когда мать выглянула из окошка и увидала Багрово, я заметил, что глаза ее наполнились
слезами и на лице выразилась грусть; хотя и прежде, вслушиваясь
в разговоры отца с матерью, я догадывался, что мать не любит Багрова и что ей неприятно туда ехать, но я оставлял эти слова без понимания и даже без внимания и только
в эту минуту понял, что есть какие-нибудь важные причины, которые огорчают мою мать.
Я уже понимал, что мои
слезы огорчат больную, что это будет ей вредно — и плакал потихоньку, завернувшись
в широкие полы занавеса, за высоким изголовьем кровати.
Мать тихо подозвала меня к себе, разгладила мои волосы, пристально посмотрела на мои покрасневшие глаза, поцеловала меня
в лоб и сказала на ухо: «Будь умен и ласков с дедушкой», — и глаза ее наполнились
слезами.
Все это я объяснял ей и отцу, как умел, сопровождая свои объяснения
слезами; но для матери моей не трудно было уверить меня во всем, что ей угодно, и совершенно успокоить, и я скоро, несмотря на страх разлуки, стал желать только одного: скорейшего отъезда маменьки
в Оренбург, где непременно вылечит ее доктор.
Слышал я также, как моя мать просила и молила со
слезами бабушку и тетушку не оставить нас, присмотреть за нами, не кормить постным кушаньем и,
в случае нездоровья, не лечить обыкновенными их лекарствами: гарлемскими каплями и эссенцией долгой жизни, которыми они лечили всех, и стариков и младенцев, от всех болезней.
Первые дни после отъезда отца и матери я провел
в беспрестанной тоске и
слезах, но мало-помалу успокоился, осмотрелся вокруг себя и устроился.
Когда же крестная мать пришла к нам
в комнату, то мать опять благодарила ее со
слезами и целовала ее руки.
Она повела нас
в горницу к дедушке, который лежал на постели, закрывши глаза; лицо его было бледно и так изменилось, что я не узнал бы его; у изголовья на креслах сидела бабушка, а
в ногах стоял отец, у которого глаза распухли и покраснели от
слез.
Добрый мой отец, обливаясь
слезами, всех поднимал и обнимал, а своей матери, идущей к нему навстречу, сам поклонился
в ноги и потом, целуя ее руки, уверял, что никогда из ее воли не выйдет и что все будет идти по-прежнему.
Тетушка Татьяна Степановна разливала налимью уху из огромной кастрюли и, накладывая груды икры и печенок, приговаривала: «Покушайте, матушка, братец, сестрица, икорки-то и печеночек-то, ведь как батюшка-то любил их…» — и я сам видел, как
слезы у ней капали
в тарелку.
В конце обеда явились груды блинов; их кушали со
слезами и даже с рыданьями, хотя перед блинами все были спокойны и громко говорили.
Мы воротились с печального гулянья, я бросился
в свою кроватку, задернулся занавесками, спрятал голову под подушки и дал волю
слезам, которые удерживал я так долго, с невероятными усилиями для дитяти.
В то же время мелькала у меня мысль, что я спрятался, что я не всхлипываю, что маменька не увидит и не услышит моих
слез.
Бабушка, беспрестанно со
слезами вспоминая дедушку, кушала довольно; она после обеда, по обыкновению, легла уснуть, а мать и отец принялись распоряжаться своим помещением
в доме.
Гении, заключенные то
в колодезе, то
в глиняном сосуде, люди, превращенные
в животных, очарованные рыбы, черная собака, которую сечет прекрасная Зобеида и потом со
слезами обнимает и целует… сколько загадочных чудес, при чтении которых дух занимался
в груди!
«За что покинули вы нас, прирожденных крестьян ваших!» Мать моя, не любившая шумных встреч и громких выражений любви
в подвластных людях, была побеждена искренностью чувств наших добрых крестьян — и заплакала; отец заливался
слезами, а я принялся реветь.
Сурка с товарищами встретил нас на дворе веселым, приветным лаем; две девчонки выскочили посмотреть, на кого лают собаки, и опрометью бросились назад
в девичью; тетушка выбежала на крыльцо и очень нам обрадовалась, а бабушка — еще больше: из мутных, бесцветных и как будто потухших глаз ее катились крупные
слезы.
Невозможно стало для меня все это слышать и не видеть, и с помощью отца,
слез и горячих убеждений выпросил я позволенье у матери, одевшись тепло, потому что дул сырой и пронзительный ветер, посидеть на крылечке, выходившем
в сад, прямо над Бугурусланом.
Но до чтения ли, до письма ли было тут, когда душистые черемухи зацветают, когда пучок на березах лопается, когда черные кусты смородины опушаются беловатым пухом распускающихся сморщенных листочков, когда все скаты гор покрываются подснежными тюльпанами, называемыми сон, лилового, голубого, желтоватого и белого цвета, когда полезут везде из земли свернутые
в трубочки травы и завернутые
в них головки цветов; когда жаворонки с утра до вечера висят
в воздухе над самым двором, рассыпаясь
в своих журчащих, однообразных, замирающих
в небе песнях, которые хватали меня за сердце, которых я заслушивался до
слез; когда божьи коровки и все букашки выползают на божий свет, крапивные и желтые бабочки замелькают, шмели и пчелы зажужжат; когда
в воде движенье, на земле шум,
в воздухе трепет, когда и луч солнца дрожит, пробиваясь сквозь влажную атмосферу, полную жизненных начал…
Не так-то были
в стары веки
На
слезы скупы человеки,
Но люди были ли тогда?
Когда… девушке случалось
В разлуке с милым другом быть,
То должно ей о нем, казалось,
Ручьями
слезы горьки лить.
Принесли холодной воды, вспрыснули ему лицо, облили голову, отец пришел
в себя, и ручьи
слез полились по его бледному лицу.
Вот однова и привиделось во сне молодой купецкой дочери, красавице писаной, что батюшка ее нездоров лежит; и напала на нее тоска неусыпная, и увидал ее
в той тоске и
слезах зверь лесной, чудо морское и вельми закручинился и стал спрашивать: отчего она во тоске, во
слезах?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и
слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, //
Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет.
В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна
слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною
слезой!
Сажают прямо против Тани, // И, утренней луны бледней // И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно //
В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей // Не слышит,
слезы из очей // Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка
в обморок упасть; // Но воля и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком // И усидела за столом.