Неточные совпадения
У нас
в доме была огромная зала, из которой две
двери вели
в две небольшие горницы, довольно темные, потому что окна из них выходили
в длинные сени, служившие коридором;
в одной из них помещался буфет, а другая была заперта; она некогда служила рабочим кабинетом покойному отцу моей матери; там были собраны все его вещи: письменный стол, кресло, шкаф с книгами и проч.
Оставшись одни
в новом своем гнезде, мы с сестрицей принялись болтать; я сказал одни потому, что нянька опять ушла и, стоя за
дверьми, опять принялась с кем-то шептаться.
Я слышал
в беспрестанно растворяемую
дверь, как весело болтала моя сестрица с бабушкой и тетушкой, и мне было отчего-то досадно на нее.
Вот как текла эта однообразная и невеселая жизнь: как скоро мы просыпались, что бывало всегда часу
в восьмом, нянька водила нас к дедушке и бабушке; с нами здоровались, говорили несколько слов, а иногда почти и не говорили, потом отсылали нас
в нашу комнату; около двенадцати часов мы выходили
в залу обедать; хотя от нас была
дверь прямо
в залу, но она была заперта на ключ и даже завешана ковром, и мы проходили через коридор, из которого тогда еще была
дверь в гостиную.
Нянька Агафья от утреннего чая до обеда и от обеда до вечернего чая также куда-то уходила, но зато Евсеич целый день не отлучался от нас и даже спал всегда
в коридоре у наших
дверей.
Я часто слышал сквозь
дверь в коридоре шепот и сдержанный смех, а иногда и хохот и возню...
Нянька проворно оправила наше платье и волосы, взяла обоих нас за руки и повела
в лакейскую;
двери были растворены настежь,
в сенях уже стояли бабушка, тетушка и двоюродные сестрицы.
Погода стояла мокрая или холодная, останавливаться
в поле было невозможно, а потому кормежки и ночевки
в чувашских, мордовских и татарских деревнях очень нам наскучили; у татар еще было лучше, потому что у них избы были белые, то есть с трубами, а
в курных избах чуваш и мордвы кормежки были нестерпимы: мы так рано выезжали с ночевок, что останавливались кормить лошадей именно
в то время, когда еще топились печи; надо было лежать на лавках, чтоб не задохнуться от дыму, несмотря на растворенную
дверь.
Дяди мои поместились
в отдельной столовой, из которой, кроме
двери в залу, был ход через общую, или проходную, комнату
в большую столярную; прежде это была горница,
в которой у покойного дедушки Зубина помещалась канцелярия, а теперь
в ней жил и работал столяр Михей, муж нашей няньки Агафьи, очень сердитый и грубый человек.
Мать, которая страдала больше меня, беспрестанно подходила к
дверям, чтоб слышать, что я говорю, и смотреть на меня
в дверную щель; она имела твердость не входить ко мне до обеда.
Я уже видел свое торжество: вот растворяются
двери, входят отец и мать, дяди, гости; начинают хвалить меня за мою твердость, признают себя виноватыми, говорят, что хотели испытать меня, одевают
в новое платье и ведут обедать…
Дверь не отворялась, никто не входил, только Евсеич начинал всхрапывать, сидя
в другой комнате; фантазии мои разлетались как дым, а я начинал чувствовать усталость, голод и головную боль.
Усадьба состояла из двух изб: новой и старой, соединенных сенями; недалеко от них находилась людская изба, еще не покрытая; остальную часть двора занимала длинная соломенная поветь вместо сарая для кареты и вместо конюшни для лошадей; вместо крыльца к нашим сеням положены были два камня, один на другой;
в новой избе не было ни
дверей, ни оконных рам, а прорублены только отверстия для них.
Евсеич пошел с нами, держа
в руках приготовленные удочки; мать смеялась, глядя на нас, и весело сказала: «Окон и
дверей нет, а удочки у вас готовы».
Наконец комары буквально одолели нас, и мы с матерью ушли
в свою комнату без
дверей и окон, а как она не представляла никакой защиты, то сели на кровать под рединный полог, и хотя душно было сидеть под ним, но зато спокойно.
Как только мы вышли садиться, я пришел
в ужас от низенького кожаного возка с маленькою
дверью,
в которую трудно было пролезть, — а
в возке следовало поместиться мне с сестрицей, Параше и Аннушке.
В обеих
дверях возка находилось по маленькому четвероугольному окошечку со стеклом, заделанным наглухо.
Говорили, что мороз стал гораздо сильнее; когда отворяли
дверь, то врывающийся холод клубился каким-то белым паром и
в одну минуту обхватывал всю избу.
В гостиной ей показалось холодно, и она сейчас принялась ее ухичивать; заперли
двери в залу, завесили ковром, устлали пол кошмами — и гостиная,
в которой были две печки, скоро нагрелась и во все время нашего пребывания была очень тепла.
Я терял уже сознание и готов был упасть
в обморок или помешаться — как вдруг вбежала Параша, которая преспокойно спала
в коридоре у самой нашей
двери и которую наконец разбудили общие вопли; по счастию, нас с сестрой она расслышала прежде, потому что мы были ближе.
Двери в доме были везде настежь, везде сделалась стужа, и мать приказала Параше не водить сестрицу прощаться с дедушкой, хотя она плакала и просилась.
Нас же не пустили туда; но мы видели и слышали, как с пеньем пронесли образ через залу, молились
в отворенную
дверь нашей столовой.
Мы вошли прямо к бабушке: она жила
в дедушкиной горнице, из которой была прорублена
дверь в ее прежнюю комнату, где поселилась Татьяна Степановна.
Эта горница отделялась от угольной маленьким коридорчиком с выходом
в сад, но
двери в него были еще не прорублены.
В доме произошло много перемен, прежде чем отделали новую горницу;
дверь из гостиной
в коридор заделали, а прорубили
дверь в угольную;
дверь из бывшей бабушкиной горницы
в буфет также заделали, а прорубили
дверь в девичью.
Едва мать и отец успели снять с себя дорожные шубы, как
в зале раздался свежий и громкий голос: «Да где же они? давайте их сюда!»
Двери из залы растворились, мы вошли, и я увидел высокого роста женщину,
в волосах с проседью, которая с живостью протянула руки навстречу моей матери и весело сказала: «Насилу я дождалась тебя!» Мать после мне говорила, что Прасковья Ивановна так дружески, с таким чувством ее обняла, что она ту же минуту всею душою полюбила нашу общую благодетельницу и без памяти обрадовалась, что может согласить благодарность с сердечною любовью.
Нам отвели большой кабинет, из которого была одна
дверь в столовую, а другая —
в спальню; спальню также отдали нам;
в обеих комнатах, лучших
в целом доме, Прасковья Ивановна не жила после смерти своего мужа: их занимали иногда почетные гости, обыкновенные же посетители жили во флигеле.
Мать захотела жить
в кабинете, и сейчас из спальной перенесли большую двойную кровать, также красного дерева с бронзою и также великолепную; вместо кроватки для меня назначили диван, сестрицу же с Парашей и братца с кормилицей поместили
в спальной, откуда была
дверь прямо
в девичью, что мать нашла очень удобным.
Окна, едва завешанные гардинами, и стеклянная
дверь в сад пропускали много света и придавали веселый вид комнате.
Прежде всего, он перевел нас из столовой
в кабинет, затворил
дверь и велел Параше запереться изнутри, а сам побежал
в кухню, отыскал какого-то поваренка из багровских, велел сварить для нас суп и зажарить на сковороде битого мяса.
Параша отперла
дверь из бабушкиной горницы
в лакейскую, обыкновенно запертую на крючок, растворила ее немного, и мы видели, как маменька и сынок освобождались от зимнего платья и теплых платков.
Честной купец призадумался и сказал потом: «Хорошо, дочь моя милая, хорошая и пригожая: привезу я тебе таковой венец; знаю я за морем такова человека, который достанет мне таковой венец; а и есть он у одной королевишны заморския, а и спрятан он
в кладовой каменной, а и стоит та кладовая
в каменной горе, глубиной на три сажени, за тремя
дверьми железными, за тремя замками немецкими.
Призадумался честной купец и, подумав мало ли, много ли времени, говорит ей таковые слова: «Хорошо, дочь моя милая, хорошая и пригожая, достану я тебе таковой хрустальный тувалет; а и есть он у дочери короля персидского, молодой королевишны, красоты несказанной, неописанной и негаданной: и схоронен тот тувалет
в терему каменном, высокиим, и стоит он на горе каменной, вышина той горы
в триста сажен, за семью
дверьми железными, за семью замками немецкими, и ведут к тому терему ступеней три тысячи, и на каждой ступени стоит по воину персидскому и день и ночь, с саблею наголо булатного, и ключи от тех
дверей железныих носит королевишна на поясе.