Неточные совпадения
Сестрицу я любил сначала
больше всех игрушек,
больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и
чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется, мне этого не позволяли, и я плакал.
Тут-то мы еще
больше сжились с милой моей сестрицей, хотя она была так еще мала, что я не мог вполне разделять с ней всех моих мыслей,
чувств и желаний.
Трудно было примириться детскому уму и
чувству с мыслию, что виденное мною зрелище не было исключительным злодейством, разбоем на
большой дороге, за которое следовало бы казнить Матвея Васильича как преступника, что такие поступки не только дозволяются, но требуются от него как исполнение его должности; что самые родители высеченных мальчиков благодарят учителя за строгость, а мальчики будут благодарить со временем; что Матвей Васильич мог браниться зверским голосом, сечь своих учеников и оставаться в то же время честным, добрым и тихим человеком.
Странно, что моя охотничья жадность слишком скоро удовлетворилась от мысли: «Да куда же нам деваться с этой рыбой, которой и вчера наловлено такое множество?» Впоследствии развилось во мне это
чувство в
больших размерах и всегда охлаждало мою охотничью горячность.
Почтмейстер. Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских и саратовских много говорится. Жаль, однако ж, что вы не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом… очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет…» — с большим, с
большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?
Если брать православие не в его официальной, казенной, извращенной форме, то в нем больше свободы,
больше чувства братства людей, больше доброты, больше истинного смирения, меньше властолюбия, чем в христианстве западном.
И на мой взгляд, нам жилось не плохо, — мне эта уличная, независимая жизнь очень нравилась, и нравились товарищи, они возбуждали у меня какое-то
большое чувство, всегда беспокойно хотелось сделать что-нибудь хорошее для них.
Неточные совпадения
— Но позвольте: зачем вы их называете ревизскими, ведь души-то самые давно уже умерли, остался один неосязаемый
чувствами звук. Впрочем, чтобы не входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора рубли, извольте, дам, а
больше не могу.
Признаюсь еще,
чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это
чувство — было зависть; я говорю смело «зависть», потому что привык себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в
большом свете и привыкший баловать свое самолюбие), который бы не был этим поражен неприятно.
Сам я
больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе
чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?
Итак, размена
чувств и мыслей между нами не может быть: мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать
больше не хотим; остается одно средство: рассказывать новости.
— Простить бы надо в предсмертный час, а это грех, сударыня, таковые
чувства большой грех!