Пой красы моей возлюбленной,
Пой любовь мою к ней пламенну;
Исчисляй мои страданья все,
Исчисляй моей дни горести.
Неточные совпадения
Вот где
было настоящее торжество безграничной, бескорыстной, полной самоотвержения материнской
любви!
Езжали также изредка на живописные горные родники
пить чай со всей семьей под тенистыми березами; но брать грибы казалось матери моей нестерпимо скучным; отец же мой и тетка, напротив, весьма любили ездить по грибки, и я разделял их
любовь.
Мать моя вела с ним самую живую переписку, и он должен
был оценить ее ум, необыкновенную материнскую
любовь и постоянную к нему дружбу, основанную на уважении к его строгим нравственным правилам.
Когда моя мать достигла исполнения этого пламенного и давнишнего своего желания, она
была так счастлива; так светла и радостна, что я глубоко почувствовал, что с
любовью матери никакая другая
любовь сравниться не может.
Нельзя без удовольствия и без уважения вспомнить, какою
любовью к просвещенью, к наукам
было одушевлено тогда старшее юношество гимназии.
Сверх того, письма его
были проникнуты горячей
любовью к славе русского оружия, а потому действовали на всех нас электрически.
Торжеством в искусстве чтения
были у Плавильщикова роли Тита в «Титовом милосердии» и особенно пастора в «Сыне
любви».
Говоря по совести, я должен сказать, что у Дмитриева, может
быть, более
было таланта к литературе и театру, чем у меня; но у него не
было такой
любви ни к тому, ни к другому, какою я
был проникнут исключительно, а потому его дарования оставались не развитыми, не обработанными; даже в наружности его, несколько грубой и суровой, во всех движениях видна
была не только неловкость, но какая-то угловатость и неуклюжесть.
Мы с Александром Панаевым
были убиты, уничтожены: я — в моем самолюбии, в моей
любви к театру, Панаев — в
любви к университетской красавице.
Может
быть, она узнает тут,
Что
любовь для нас
есть счастие;
Может
быть, она почувствует.
Что нельзя век не любя прожить.
Тяжело, горько
было мне это лишение; страдала моя
любовь к театру, страдало мое самолюбие от успехов моего соперника Дмитриева; но делать
было нечего.
Он сам уведомил с дороги Вильфингов о своем обмане, к которому заставила его прибегнуть «всесильная
любовь»; разумеется, называл себя жертвою клеветы врагов, надеялся, что
будет оправдан и вознагражден за невинное страдание.
Он
пел любовь, любви послушный, // И песнь его была ясна, // Как мысли девы простодушной, // Как сон младенца, как луна // В пустынях неба безмятежных, // Богиня тайн и вздохов нежных; // Он пел разлуку и печаль, // И нечто, и туманну даль, // И романтические розы; // Он пел те дальные страны, // Где долго в лоно тишины // Лились его живые слезы; // Он пел поблеклый жизни цвет // Без малого в осьмнадцать лет.
И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут
была любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было не то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что та минута пришла.
Эти припадки ревности, в последнее время всё чаще и чаще находившие на нее, ужасали его и, как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то, что он знал, что причина ревности
была любовь к нему.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, //
Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!