Золотой камертон Чайковского

Юлия Алейникова, 2020

В далеком 1855 году некая таинственная незнакомка, представившаяся Музой, преподнесла в дар начинающему композитору Петру Ильичу Чайковскому золотой камертон, который стал для него неисчерпаемым источником вдохновения. После смерти композитора камертон начал свое долгое путешествие по миру, даря новым владельцам радость творчества, принося славу и деньги. Но не слишком ли дорога была цена такого успеха? Ни одному владельцу камертона не посчастливилось умереть своей смертью. И что же произошло с камертоном после гибели его последнего владельца, всемирно известного композитора и дирижера Павла Ившина? Неужели он нашел свою новую жертву?

Оглавление

Из серии: Артефакт & Детектив

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Золотой камертон Чайковского предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 5

Июль 1965 года.

Дачный поселок под Ленинградом

— Мам, а дядя Толя сегодня приедет? — вбегая на веранду, спросил Илья. — Мы с ребятами завтра хотели на лодке в поход пойти, всего на два дня, ты не волнуйся, — поспешил он успокоить мать. — Как думаешь, дядя Толя разрешит лодку взять?

— Берите и поезжайте, — чуть резковато бросила Лариса Валентиновна, отрываясь от плиты.

— Мам, а вы что, опять с дядей Толей поссорились? — озабоченно спросил Илья, тут же забывая о своих делах.

— Нет, сынок. Просто голова сегодня побаливает, может, давление меняется к дождю? А Лиза на озеро ушла?

— Ага, с этим, как его, с Жоркой Альтом. Тоже мне, жених и невеста, — усмехнулся Илья.

— Илья, как тебе не стыдно? — пряча улыбку, проговорила Лариса Валентиновна. — Ты сам уже взрослый, с первого сентября в институт пойдешь, студент! Скоро начнешь за девушками ухаживать.

— Еще чего! — фыркнул презрительно Илья, встряхивая вихры.

— Ты над сестрой смеешься, а Лиза с Жорой, может, даже поженятся. Будет он твоим родственником.

— Большое счастье. Очкарик. Не могла получше найти.

— Зато Жора очень талантливый мальчик, еще известным пианистом станет, как папа, будем все им гордиться.

— А может, и не будет, к тому же он какой-то нюня. «Ох, мои пальцы, ох, мои уши, ох, моя спина, нога, рука…» Ноет, как девчонка. Надеюсь, они не поженятся, — выходя с веранды, вынес свое резюме Илья.

А Лариса Валентиновна устало опустилась на табуретку. Ее улыбка и напускное веселье стекли с лица, словно смытые дождем.

Со смерти мужа прошло всего восемь лет. Или целых восемь лет? Лариса Валентиновна размышляла, глядя невидящими глазами на заросший, неухоженный сад за окном.

Как она прожила эти годы без Модеста? Гм. Не умерла, не погибла, а как-то незаметно пришла в себя, вышла замуж, вырастила детей. Да, дети самая большая радость в ее жизни. Лиза умница и красавица, того и гляди, замуж выскочит, уже на третьем курсе института. Илюша тоже молодцом. Спортсмен, и учится хорошо, в престижный институт поступил. Все сам, никто не помогал. С детьми отношения сложись хорошие, доверительные, за второе замужество они на нее не рассердились, не обиделись, и отчима приняли хорошо. И жили они первое время очень дружно, весело. На отдых всегда вместе ездили, гостей принимали, да и без гостей в их доме было хорошо, уютно. А потом все как-то незаметно изменилось, Лариса Валентиновна даже не заметила, когда это произошло.

Зашипела плитка, полезла через край кастрюли пена от бульона. Лариса Валентиновна спохватилась, выключила плитку и снова села на табурет. Когда же их с Толей семейная жизнь дала трещину?

Перед ее глазами стали пролистываться страницы их семейной жизни — застолья, праздники, тихие воскресные утра, походы в театры, прогулки в осеннем Павловске, покупка новой машины, поездки на море, первый успех Анатолия.

Да, это была музыка к фильму, легкая комедия, но музыка захватила всех. Когда бы ты ни включил радио, всегда можно было услышать то один, то другой мотив. Толик стал востребованным, его приглашали для работы в кино, ему заказывали песни известные исполнители.

Да, да. В то лето они впервые поехали отдыхать без него. У Толи было много работы, он был бодр, полон энергии, планов, он был весел, внимателен к ним, засыпал подарками. А вот потом появились новые друзья, некоторые из них оказались не очень приятными людьми, несколько циничными, слишком насмешливыми, с какими-то непонятными взглядами, старые их друзья, бывавшие в доме еще при Модесте Петровиче, исчезли, удалились. Атмосфера в доме стала меняться, а три-четыре года назад у Ларисы Валентиновны впервые появилось подозрение, что муж ей изменяет.

Да, это было тоже летом, в тот год он стал реже бывать на даче, как-то отдалился от них, а потом Лариса неожиданно приехала с дачи домой, ей нужно было забрать кое-что из вещей, Толик все никак не мог выбраться к ним, и она решил съездить на денек в город. Дети остались на даче. В квартире было до странности пустынно, словно муж не появлялся дома несколько дней.

Луша к тому времени у них уже не работала. Толик сказал, что это буржуйские замашки — держать домработницу, к тому же большой расход, и что они сами могут справиться с хозяйством. Луша так плакала, прощаясь, у Ларисы Валентиновны чуть сердце не разорвалось от жалости. Будь жив Модест Петрович, Луша наверняка осталась бы с ними навсегда. Он воспринимал Лушу как члена семьи, любил ее, а вот с Толиком у нее отношения не сложились. Но Лариса Валентиновна была вынуждена согласиться с мужем, потому что он содержал ее, приемных детей, сама она тогда не работала, и это было его правом отказать Луше. Лиза с Ильей первое время ужасно тосковали по ней, а потом все как-то наладилось. А Лариса Валентиновна пошла работать, ей вдруг стало неуютно полностью зависеть от мужа. Да и тот одобрил ее решение, сказал, что так она не будет скучать.

А потом настал день, когда Лариса без предупреждения вернулась в город. Она несколько дней подряд не могла дозвониться до мужа, а когда приехала домой, нашла нежилую, какую-то мертвую квартиру. И пока она собирала нужные вещи, вдруг вернулся Толик. Сперва растерялся, увидев Ларису, потом почему-то рассердился. Они поссорились. А Лариса вскоре узнала от одной знакомой, что у Анатолия роман с молодой скрипачкой из Оркестра радио и телевидения. Лариса не поверила, но потом была аспирантка консерватории, потом журналистка, актриса, потом Лариса устроила скандал, они едва не развелись. Это было два года назад. Тогда Анатолий ее успокоил, уговорил, умолил. Они помирились. Как узнала позже Лариса, в этот период он как раз оформлял визу для работы за границей над каким-то дурацким совместным итальянско-советским кино. Фильм вышел настолько бездарным, что в итоге его не стали нигде показывать. Зато Толик привез из-за границы радиоприемник фирмы «Грюндик», роскошный костюм, джинсы и кожаное пальто. Ларисе и детям в подарок достались ручки и блокнотики.

Она молчала почти неделю, часами бродила по квартире, глядя, как сильно изменился дом со дня смерти Модеста Петровича, и вспоминала, вспоминала, вспоминала, а затем в один прекрасный вечер, дождавшись, когда Анатолий вернулся домой слегка навеселе, пахнущий французскими духами, поставила ему ультиматум. Или он завтра же съезжает с квартиры, прихватив только свои личные вещи, и Лариса тихо подает на развод. Или он раз и навсегда прекращает свой разгульный образ жизни, а если еще хоть раз позволит себе интрижку на стороне, развод состоится с участием профкома, парткома, руководства Союза композиторов, и этот скандал окончательно и бесповоротно разрушит его карьеру.

Тот вечер был не самым приятным в жизни Анатолия Гудковского, но Лариса хорошо подготовилась к разговору, и с тех пор держала мужа в ежовых рукавицах.

Анатолий долго шел к успеху и признанию и не готов был все это потерять в один миг. С той ночи в их жизни настал новый период, Анатолий вновь стал примерным семьянином, вот только радости это никому не приносило. В глазах общества они были благополучной супружеской парой, любящей и дружной. А на деле совершенно чужими друг другу людьми, живущими под одной крышей.

Так они прожили год, мучительный для обоих. Анатолий больше не бегал по бабам, зато стал выпивать.

Лариса Валентиновна тяжело и протяжно вздохнула. В последнее время ей все чаще стало казаться, что со смертью первого мужа закончилось в ее жизни все хорошее, что было ей отпущено богом.

Модест любил ее, любил детей, они были настоящей семьей, у них были друзья, их общие друзья, общие радости и общие печали. Жизнь казалась тогда Ларисе прекрасной сказкой. Наивная, тогда она считала, что и все так живут, радостно, счастливо, в любви и достатке. Потому что окончилась война, умер Сталин, потому что вокруг просыпался, набирал силу новый радостный мир, в котором вот-вот восторжествует коммунизм. Она искренне верила в это, пока не умер Модест.

Господи, какой же наивной и счастливой она была тогда! Лариса Валентиновна печально улыбнулась, качая головой, и увидела, как по дорожке к веранде идет Толя.

Она тут же встала, поправила косынку и, включив плитку, вернулась к нарезке овощей.

— Привет, Лариска! — это мерзкое обращение появилось в обиходе у Анатолия недавно, и только когда он бывал пьян.

— Ты опять напился? Не рано? — приподняв точеные брови, брезгливо переспросила Лариса Валентиновна. В свои сорок с хвостиком она все еще была хороша, ее красота обрела зрелость и законченность черт.

— Учитывая перспективу нашей встречи, в самый раз, — похабно улыбаясь, ответил Анатолий. — Что, опять своим оглоедам стряпаешь?

— Не смей так говорить о моих детях! — вспылила она, едва не просыпав мимо кастрюли нарезанный картофель.

— Не нравится… — засовывая в рот веточку укропа, самодовольно протянул Анатолий. — А на моем горбу кататься нравится? — мгновенно меняясь в лице, воскликнул он зло.

— Не смей меня упрекать. Ты все эти годы жил в квартире Модеста Петровича, пользовался его вещами, связями, славой! У нас с детьми были сбережения, я работаю! — едва не срываясь на крик, одернула его Лариса Валентиновна. Подобные разговоры возникали между ними все чаще, и если сначала она тушевалась, не знала, что ответить, чувствовала себя виноватой, то со временем обида и злость помогли ей собраться и найтись с ответом. Оттого и скандалы с каждым разом становились все острее и громче. — Ты всем обязан нашей семье! Это талант и имя Модеста помогли тебе выдвинуться!

— Я обязан?! — вскочил на ноги Анатолий, руки его дрожали. — До сих пор гением считаешь муженька своего бывшего? Талантом небось до сих пор восхищаешься, детишкам про него рассказываешь? Так вот, не было у него никакого выдающегося таланта! Не было! — брызгая слюной, кричал Анатолий, опасно нависая над Ларисой Валентиновной. — Был он обычным записным бездарем и таким бы и остался! Он и сам это знал, так что можешь глаза не пучить! Если бы не камертон, он бы двух нот вместе не сложил! Камертон, вот что сделало его знаменитостью.

Лариса Валентиновна с презрительным высокомерием взглянула на мужа. Его выпады в адрес Модеста были жалки и оскорбительны одновременно.

— Что таращишься, не знала, почему он за него так цепляется? Волшебный камертон этот, волшебный! — нетвердо стоя на ногах, теперь уже опереточно шипел Анатолий. — Он мне сам как-то по пьяни проговорился, давно еще. Сразу после консерватории, мы его первый успех отмечали, он так нажрался, так рад был, что болтал обо всем подряд, а когда понял, что сболтнул, сразу протрезвел. От страха, наверное, а потом в шутку все обратить попытался, натужно так. Вот тогда я и понял — правда все это. И точно, Модеста как на волне вверх вынесло, пикнуть не успел. А я вкалывал, пороги обивал, писал по ночам, по колхозам колесил с концертами, с нотами своими куда только не совался, никому не нужен был Анатолий Гудковский. Никому! А Модька уже весь в регалиях, званиях, квартира у него, машина, концерты в лучших залах, оперы, арии, песенки по радио. А я? С голоду подыхай в безвестности? Кукиш вам! — выкинул резко руку со сжатыми в фигу пальцами Анатолий, и глаза его блестели пьяным, каким-то бешеным блеском.

— Что ты несешь, при чем здесь камертон? — испуганно глядя на мужа, спросила Лариса Валентиновна. Таким страшным она Анатолия еще не видела. — Модест был просто талантлив и трудолюбив.

— Чушь! Не был! Бездарь он был, бездарь!

— Ты пьян, тебе надо пойти прилечь, ты сам не соображаешь, что несешь!

— Да, я пьян, — мрачнея, согласился Анатолий. — Пьян потому, что мне тошно! Тошно, слышишь ты, курица безмозглая! — Лариса Валентиновна вспыхнула. Так гадко Анатолий ее еще не обзывал.

— Я всю жизнь мечтал о славе, деньгах, почете. Смотрел на Модьку и завидовал, страшно завидовал, до слез. Иногда смотрел на его сытую счастливую морду где-нибудь в газете или на афише и думал: а где бы ты без камертона своего был, сволочь? А потом стал иначе думать, а отобрать бы его у тебя, сукина сына, вот было бы весело. Щеголев выдохся, исписался, новая опера композитора Щеголева провалилась!

— Что ты несешь? Толя, у тебя белая горячка, ты же не соображаешь ничего! — с тоскливым ужасом проговорила Лариса Валентиновна. Ей страшно хотелось, чтобы он замолчал, сейчас же, немедленно. Она не хотела его слушать и попыталась выскочить с веранды, но он преградил ей дорогу.

— Куда собралась? Нет уж, ты послушай, — в глазах Анатолия плескалась какая-то отчаянная решимость.

— Нет, нет. Хватит! — вырывалась Лариса Валентиновна.

— Слушай! — рявкнул Анатолий, прижав ее к стене. — Я решил отобрать у него камертон, и я отобрал! Ясно? И камертон, и всю жизнь! И квартиру, и славу, и даже тебя, курицу! — выкрикивал в лицо жене Анатолий.

— Я сама отдала тебе камертон после смерти Модеста, ты ничего не отбирал, — бормотала Лариса Валентиновна, пытаясь вывернуться из крепкой хватки мужа. — Ты просто подобрал его. У тебя бы не хватило ни сил, ни смелости отобрать что-то у Модеста! Он был сильнее тебя, выше, отважнее, он был Человеком, а ты и мизинца его не стоишь!

— Врешь! Дура! Ты все врешь! Ты ничего не знаешь! Это я отобрал камертон, я убил Модеста и отобрал камертон! Я его у-бил! — глядя в глаза жены, отчеканил Анатолий и пьяно, самодовольно хохотнул, но тут же спохватился и резко, без шуток схватил Ларису за горло. — Что, собралась в милицию бежать?

— Господи, нет! Ты правда бредишь… У тебя белая горячка! Модеста убил Исаак Минкин. — В голосе Ларисы Валентиновны против воли прозвучала жалость.

— Исаак Минкин сел за убийство, которого не совершал, — почти нормальным голосом проговорил Анатолий. — Я вообще не думал, что милиция докопается, что Модеста отравили. Не зря же я яд в институте спер, кстати, в том самом, в котором пассия дурака Минкина работала. Смешно. Никто даже не вспомнил, что мы вместе с Минкиным были на том шефском концерте, что нас с экскурсией по НИИ водили, рассказывали о развитии советской химической промышленности и ее вкладе в народное хозяйство, а я в это время одной лаборанточке глазки строил и про разные колбы и пробирочки расспрашивал. Вот так этот яд и стащил, а они и не хватились. Заверяли следствие, что у них ни грамма вещества не пропало.

— Боже мой! Что же ты наделал? Да нет. Ты врешь! Ты просто позлить меня хочешь!

— Хочу. Все эти годы смотрю на тебя и представляю твою физиономию, как бы тебя перекосило, узнай ты, что я, а не Минкин, Модеста прикончил. Все эти годы меня распирало от желания все тебе вывалить, чтобы тебя кошмары по ночам мучили, чтобы ты минуты покоя не знала.

— Так это правда ты, — в ужасе прошептала Лариса Валентиновна. — Ты убил Модеста! А свалил все на бедного Минкина! Нет. Ты бы не смог, нет. Как же так, ты же… мы же с тобой… ты жил с нами в его доме…

— Да, но в милицию идти не советую. Во-первых, не поверят, во-вторых, подумай, как у тебя за спиной шептаться начнут: она жила с убийцей, а дети так и вовсе проклянут! Они у тебя правильные. А если все же вякнешь, жалеть будешь долго, и тебя, и гаденышей раздавлю. Запомни, — Анатолий склонился к самому лицу Ларисы Валентиновны, уставившись зрачками в ее зрачки.

— Ты врешь, ты все врешь! Ты просто пугаешь меня! — затрясла она головой, вырываясь из его железной хватки. — Ты не мог этого сделать! Ты все врешь!

Анатолий одернул пиджак, встряхнулся и, проведя рукой по лицу, словно стирая с него мерзкую гримасу, проговорил твердо и уверенно, глядя в глаза жене:

— Хочешь и дальше спокойно жить, забудь все, что слышала. — И шагнул в прохладные сумерки дома.

Лариса Валентиновна упала на табуретку. Спина у нее была вся мокрая, на лбу выступили капельки пота, руки трясли так, что она поспешила положить на стол ножик.

Анатолий — убийца. Восемь лет с убийцей. В одной постели, за одним столом. Он обнимал ее, обнимал детей. Он целовал ее. Лариса схватила полотенце и принялась тереть свои губы, словно желая содрать с них кожу. Перед глазами мелькали картины, от которых ей становилось тошно, стыдно, смертельно стыдно. От которых хотелось умереть.

Лариса Валентиновна долго сидела недвижимая, оцепеневшая. Может, час, может, два. Суп давно выкипел, но ее это больше не волновало, в доме стояла тишина.

Она больше не может оставаться на даче. Илья ушел на два дня в поход, Лиза собиралась вечером в город на концерт с Жорой Альтом, она уедет с ними.

Лариса Валентиновна встала, тихо прошлась по дому. В кабинете, в кабинете Модеста Петровича, на его любимом диване спал Анатолий. Она осторожно вошла в комнату, ощупала его пиджак, висящий на стуле, осмотрела стол. Камертона не было. Ну что ж.

Утро принесло Анатолию Михайловичу острую головную боль и ужасающую сухость во рту, зато избавило от воспоминаний.

— Лара! Лариса! — прохрипел он пересохшими губами. — Принеси рассольчику. Ну или хоть чего. Хоть воды. Лара! Лиза! Люди!

Увы, на его призыв никто не отозвался.

— Бросили, — горестно всхлипнул Анатолий Михайлович, раздираемый жалостью к себе. — На озеро небось ушли. Бесчувственные нахалки.

Пришлось самому вставать с дивана, ползти на веранду, искать пиво, вино, воду, проводить реанимационные мероприятия.

Семейство как в воду кануло. Только ближе к вечеру, окончательно придя в себя, мучимый голодом и потерявший надежду дождаться обеда, Анатолий Михайлович сообразил, что жена, скорее всего, сильно на него вчера рассердилась и назло уехала в город.

Подробности вчерашнего разговора с Ларисой Валентиновной совершенно выпали из его памяти.

Лариса Валентиновна всю ночь провела без сна, думая, как ей жить дальше. Она сидела за столом в гостиной, за тем самым столом, за которым они сидели вместе с Модестом в ночь его смерти много лет назад, веселые, счастливые, муж был на пике своего успеха. Она прерывисто вздохнула.

Как слепы они были, за столько лет знакомства с Гудковским не разглядели в нем подлой, низкой, завистливой натуры, да что там натура! Зависть и подлость можно считать мелкими простительными пороками, а Анатолий оказался убийцей!

Убийство. Что может быть страшнее, ужаснее, бесчеловечнее? А она жила с этим человеком под одной крышей, обнимала его, целовала, думала, что любит. Или любила?

Нет. Любви не было. Были дружба, уважение, благодарность, любила она только Модеста, и до сих пор любит только его. Лариса Валентиновна подняла голову и взглянула на портрет мужа, висящий на стене. Парадный портрет в красивой раме, Модест на нем был очень красив, строен, во фраке и с белым галстуком-бабочкой он смотрелся величественно. Анатолий неоднократно порывался снять его, убрать в коридор, в кабинет, в кладовку, с глаз долой, но Лариса была непреклонна.

Да, должно быть, ему было невесело каждый день иметь перед глазами портрет убитого им друга. Сидеть напротив портрета за завтраком, обедом, ужином, спать в его постели, с его женой. Лицо Ларисы Валентиновны скривилось болезненной гримасой. Видеть, как растут его дети. Лиза копия отец, это замечают все.

Каково же было ему жить все эти годы в квартире Модеста с его женой и детьми? А несчастный Исаак Минкин? Этому человеку сломали жизнь, его мать умерла раньше времени, не снеся позора. Анатолий жил на чужих могилах, ел, пил, веселился. Что же это за страшный человек? И ведь пить он начал не от груза вины, не от раскаяния, нет! Он был вполне доволен жизнью, он преуспевал и с удовольствием пользовался плодами своего преступления! Пить он стал, когда понял, что не сможет отделаться от них, не потеряв камертон! Да, да! Так все и было.

Лариса Валентиновна взглянула на лежащий перед ней продолговатый бархатный футляр. Вот он.

Модест всегда им дорожил, даже был болезненно к нему привязан, но Лариса Валентиновна никогда не связывала успехи мужа с этой золотой вилкой. Скорее он был талисманом, приносящим удачу. Еще бы, ведь когда-то он принадлежал самому великому Чайковскому!

Когда-то давно Лариса Валентиновна спрашивала мужа, как к нему попал камертон, он никогда толком не рассказывал этой истории, был уклончив. Господи, что за глупости лезут ей в голову? При чем тут это?

Модест говорил что-то о наследстве, кажется, камертон достался ему от дальнего родственника, который состоял в родстве с Чайковским. Или что-то в этом роде. Модест никого не убивал, он даже мух старался не убивать, а выгонять в окно, сердито одернула себя Лариса Валентиновна.

Что ей теперь делать? Пойти в милицию? Какие у нее доказательства, кто ей поверит, да еще спустя столько лет? Развестись, выгнать Гудковского из их дома? Чтобы он блаженствовал на свободе? Ну уж нет! Она резко хлопнула ладонью по столу и тут же спохватилась. За стенкой спала Лиза, ей не хотелось будить дочь и уж тем более открывать ей ужасающую истину.

Что же ей делать? Написать в партком? Глупость, дикость, бред.

Да кого она обманывает? Ее не страшит, поверят ей в милиции или нет, ее пугает огласка. Да. Если преступления Анатолия станут достоянием общественности, как ей жить дальше? Как она будет выглядеть в глазах общества. В глазах детей? Невозможно!

Лариса Валентиновна уронила голову на руки. Боль, горечь, разочарование, стыд, ненависть, жажда мести кипели в ней, бурлили, сплетались, перемешивались, как зловонное ядовитое зелье, ища выхода, стремясь вырваться наружу.

Что же ей делать?

Как хочется с кем-нибудь посоветоваться, поделиться своим горем. Ах, если бы был жив Модест! После его смерти у нее не осталось настоящих друзей. Есть дети, но разве им можно такое рассказать. Сестра? Лариса Валентиновна представила ее лицо, презрительные, недоверчивые глаза и навсегда выкинула из головы эту мысль. Нет, нет, это их личное, семейное, ее не касается.

Луша! — неожиданно вспомнила Лариса Валентиновна. Луша была безгранично предана Модесту, их семье, она недолюбливала Анатолия, Луша ей поверит, поддержит ее, поможет. И Лариса Валентиновна, торопливо одевшись, вышла из квартиры.

— По закону за убийство полагается расстрел, — жестко сказала Луша, выслушав Ларису Валентиновну.

К счастью, Луша не сказала ей ни слова упрека, молча выслушала, и все. И потом коротко про расстрел.

— Да, Луша, но какие доказательства? Столько лет прошло, его даже тогда не подозревали, а сейчас? Даже если милиция начнет проверять, все вокруг скажут, что Анатолий порядочный человек, известный композитор, заботливый муж и отчим. Ну в крайнем случае скажут, что он мне изменял, и вот тут милиция решит, что я просто захотела ему отомстить. А уж про камертон и говорить нечего, никто не поверит.

— Да уж, ерунда, — мрачно согласилась Луша. — Никакой камертон из бездаря гения не сделает. Вона, дай мне циркуль или, скажем, скрипку, и что, из меня великий ученый выйдет или скрипач? Глупости это все.

— Да, но ведь Анатолий убил из-за камертона, значит, сам-то он в эту сказку поверил, — неуверенно проговорила Лариса Валентиновна. — И знаешь, Луша, он ведь до смерти Модеста и до нашей женитьбы никаких успехов достичь не смог, а потом вдруг — раз! — и такое дарование. Ведь Анатолий действительно очень красивую музыку стал писать, сильную, глубокую.

— И чего? Есть люди, у которых дарование рано открывается, есть у кого поздно. Я сама слыхала, как Модест Петрович покойный об этом говорил, — отмахнулась Луша.

— Луша, а ты не знаешь, откуда у Модеста Петровича тот камертон и почему он был так уверен, что тот самому Чайковскому принадлежал?

— Да рассказывал как-то давно, только не мне, а Зиночке, когда еще только поженились, а я тоже слыхала, жили-то мы тогда в одной комнате, — со вздохом проговорила Луша. — В общем, случайно к нему камертон этот попал, он потому и вспоминать не любил, но Зине врать не стал, она его с самого детства знала, чего уж тут скроешь. Так вот, в пятнадцатом году это было. Первая мировая уже шла, в городе кажный день стачки, забастовки. Мальчишкам, понятное дело, дома не сиделось, вот и носились по городу. Интересно. Так вот, был в тот день какой-то митинг, народу тьма, жандармы тут же конные, свист, топот, стрельба, крики, он уж и сам потом вспомнить не мог, на какой улице дело было, но недалеко от Невского, во куда их занесло, Модеста Петровича с приятелями! В общем, в этой кутерьме какого-то господина толкнули да об стенку шандарахнули, осенью это вроде было. Господин в приличном пальто, одетый хорошо и с саквояжем. Упал он, значит, на тротуар, а саквояж в сторону откатился, ну Модест-то Петрович с дружком его и прихватили, а сами дёру. Никто их в суматохе и не заметил. Сиганули дворами до какого-то тупика. Там за сараями сели добычу рассмотреть.

Белье там какое-то оказалось, денег сколько-то, пачка писем перевязанная, бритвенный дорожный прибор и футляр бархатный, а в нем золотой камертон. — Лариса Валентиновна слушала Лушу, не веря своим ушам. Модест Петрович ограбил на улице человека! Ужас, немыслимо, невозможно. — Деньги они с приятелем себе забрали и тут же в кондитерской и потратили на пирожные и мороженое. Наелись, говорил, аж тошнило, а саквояж спрятали, а то, если бы дома узнали, выпороли бы так, что кожа на заду потрескалась. Ну вот, потом пару раз наведывались в свой тайник, камертон разглядели, письма. Вот тогда-то Модест Петрович и запомнил, что это были письма от какого-то Петра Ильича Чайковского своему брату, Модесту Ильичу. Кто такие эти Чайковские, он, конечно, понятия не имел, а запомнил и заинтересовался только потому, что имя совпало. Он Модест, и там Модест. Он даже дрожь какую-то почувствовал, будто что-то роковое случилось. А потом камертон этот потихоньку от приятеля из саквояжа стянул, так он ему понравился, что из рук выпускать не хотелось. Вот тогда он музыку слышать и начал. Внутри себя слышать. А дружок его вскорости помер то ли от тифа, то ли от холеры, то ли еще от чего, и остался Модест Петрович единоличным владельцем камертона и писем. А о том, кто такой Чайковский, он уже потом узнал, когда музыке стал учиться.

Лариса Валентиновна сидела, молча обдумывая Лушин рассказ. Какая странная, почти невероятная история.

— Кто же был тот человек, у которого они камертон украли? — спросила она вслух.

— Модест Петрович думал, что это был тот самый Модест, брат Чайковского, которому композитор письма писал. Он его, конечно, в тот день плохо разглядел, но потом видел на портретах и говорит, что вроде похож был.

— Невероятно… А что же он с письмами сделал?

— Да выбросил от греха.

— Это так не похоже на Модеста Петровича… Ограбить человека, присвоить себе его вещи…

— Да что ж тут удивляться, ему и было-то лет десять, пацаненок совсем, а еще кругом такое творилось, вся страна ходуном ходила, в городе что ни день, то стачки, митинги, забастовки, военные, раненые с фронта, жандармы, полиция, лозунги всякие, чистое светопреставление, — замахала на нее руками Луша. — Нашли, о чем рассуждать. А честнее и добрее человека, чем Модест Петрович, обыщись не найдешь, — наставительно закончила домработница, и Лариса Валентиновна истово с нею согласилась, чувствуя, как легче и спокойнее стало на сердце.

— Дак чего ж мы с этим гадом делать будем? — вывела ее из состояния благодатного покоя Луша.

— Не знаю. А только человек, отнявший чужую жизнь, должен заплатить своей! — неожиданно горячо воскликнула Лариса Валентиновна. — Убийцу нужно убить! Вот именно, его нужно убить! — Господи, что она несет, какое убийство? Кто его убьет, она сама? Дикость. У них дома даже оружия нет, тут же спохватилась она.

— Убить — это, конечно, справедливо, да вот только как хорошему человеку такой грех на душу взять. Нет, — покачала головой Луша. — Не осилить нам такое дело, да и потом что? Расстреляют ведь.

— Его же не расстреляли! Живет сыт-пьян, пользуется всеми благами и ни о чем не печалится. Он ведь и проговорился о содеянном не из раскаяния, а чтобы мне досадить, — с горечью объяснила Лариса Валентиновна. — Это страшный человек, да это даже и не человек вовсе, а чудовище!

— Чудовище, он чудовище… — в полубреду-полуяви бормотала Лариса Валентиновна. Но ведь Анатолий не стрелял, нет. Он подло, тайно отравил Модеста. Отравил и остался безнаказанным. Вот и его надо отравить. Да еще так, чтобы он мучился, умирая, и вспоминал то, что сделал, мучился и вспоминал, мучился и вспоминал, мучился и всп-о-м-и-н-а-л…

Лариса Валентиновна от Луши вернулась на рассвете, сил дойти до кровати не было, она присела на минутку в кресло да так и уснула.

— Мам, мама, просыпайся. Мама! Ты что за столом спишь? Мам? — Лизин встревоженный голос прорвался сквозь ватную бесчувственную пелену, в которую провалилась, засыпая, Лариса Валентиновна. — Мама!

— Да, что? Что случилось? — еще плохо соображая после сна и резкого пробуждения, бормотала Лариса Валентиновна, с трудом разгибая спину и шевеля шеей.

— Ты в кресле уснула! — возмущенно воскликнула Лиза, встревоженно глядя на мать. — Мам, ты не пила? — В голосе дочери звучала тревога, подозрительность и едва уловимая нотка презрения.

— Бог с тобой, — отмахнулась Лариса Валентиновна, поправляя волосы и одергивая блузку. — Просто сидела вот вечером и вспоминала папу. — Она указала на камертон. — А ты еще помнишь отца?

— Ну конечно, — легко согласилась дочь.

— Нет, я имею в виду по-настоящему. Ты помнишь, каким он был, как вел себя, ходил, разговаривал, как брал вас с собой на репетиции и концерты, как мы на море ездили на машине?

— Не все, конечно, — присаживаясь за стол, проговорила Лиза. — Какие-то отдельные моменты помню. Как он мне куклу на день рождения подарил, как у Тамары, с бантами. Помню, как мы с Ильей мороженое просили возле зоопарка, а он ни в какую не хотел покупать, потому что было холодно, а я подговорила Илью, чтобы он заревел, и тогда папа схватился за голову, обозвал нас несносными детьми и купил-таки мороженое. Но в зоопарк с нами больше не ходил, — с невольной улыбкой принялась вспоминать Лиза. — И поездки на море помню. Я обожала высовываться в окно, а папа все время ругался, боялся, что я вывалюсь из машины. А почему ты вдруг о папе вспомнила?

— Я очень по нему скучаю, — тихо, словно стесняясь своих слов, ответила Лариса Валентиновна.

— Мамочка, ты все еще его любишь?

— Да. Ладно, Лизок, надо умыться и переодеться, а то я как-то неважно выгляжу. Надо же, уснула в кресле! — покачала головой Лариса Валентиновна, прихватила футляр с камертоном и вышла из комнаты.

Оглавление

Из серии: Артефакт & Детектив

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Золотой камертон Чайковского предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я