Глава 8
Наутро, выбравшись из постели и сделав пару шагов, я чувствую, что даже двигаться не в состоянии. Забравшись под душ, я вспоминаю о моем незавидном положении. Когда все, что у тебя есть, — это три месяца, времени чувствовать себя усталым просто нет. Я проношусь мимо Джули — она, судя по всему, не очень хочет со мной разговаривать — и детей, кажется, уже догадывающихся, что что-то не в порядке, и отправляюсь на завод.
Всю дорогу я думаю, как связаться с Ионой. Это, действительно, проблема. Чтобы попросить его помочь, я сначала должен его найти.
Первое, что я делаю, добравшись до своего кабинета, — это велю Фрэн забаррикадировать дверь от толпы, готовящейся к лобовой атаке. Я только усаживаюсь за стол, как ко мне подключается Фрэн: Билл Пич хочет поговорить со мной.
— Отлично, — бормочу я и снимаю трубку.
— Слушаю тебя, Билл.
— Не вздумай еще хоть раз уйти с какого-нибудь из моих совещаний, — рыкает на том конце Пич. — Ты меня понял?
— Понял, Билл.
— А теперь, поскольку тебя вчера так не вовремя не было на совещании, мне нужны кое-какие цифры, — говорит он.
Через несколько минут я вызываю Лу: без его помощи мне не справиться. Потом Пич подключает Этана Фроста, и мы разговариваем вчетвером.
И больше уже за весь день у меня так и не находится времени подумать об Ионе. Я только заканчиваю с Пичем, как в кабинет входят с полдюжины сотрудников на совещание, которое откладывалось еще с прошлой недели.
Следующее, что я замечаю, взглянув в окно, — уже темно. Уже зашло солнце, а я все еще где-то на середине шестого за сегодняшний день совещания. После того как все уходят, я еще немного работаю с бумагами. В восьмом часу сажусь в машину и еду домой.
Я долго стою на светофоре, и пока голова ничем не занята, припоминаю, с чего начался сегодняшний день. И тут возвращается мысль об Ионе. Проехав пару кварталов, я вспоминаю о старой записной книжке с адресами. Я торможу у заправочной станции и из автомата звоню Джули.
— Алло, — отвечает она.
— Привет, это я, — говорю я. — Слушай, мне надо заскочить к маме, забрать кое-что. Я не знаю, сколько у меня уйдет времени, так что ужинайте без меня.
— Когда ты захочешь поужинать в следующий раз… — начинает Джули.
— Знаешь, Джули, хватит. У меня и так неприятностей выше головы. Это, действительно, важно.
Она с секунду молчит, потом вешает трубку.
У меня всегда возникает какое-то странное чувство, когда я проезжаю по тем улицам, где я вырос. Это потому, что, куда бы я ни посмотрел, все будит во мне воспоминания детства. Вот на этом углу я подрался с Бруно Кребски. А на этой улице мы каждое лето гоняли мяч. А вот аллея, где я первый раз целовался с Ангелиной. Я проезжаю мимо столба, о который я помял крыло отцовского «Шеви» (из-за чего мне пришлось отработать у него два месяца без зарплаты, чтобы рассчитаться за ремонт). Ну и все такое. И чем ближе я подъезжаю к дому, тем больше воспоминаний теснится у меня в голове, и у меня появляется какое-то очень теплое и в то же время неудобно-напряженное чувство.
Джули не любит приезжать сюда. Когда мы только приехали в город, мы приезжали сюда каждое воскресенье навестить маму и Дэнни с Николь (это его жена). Но у нас с Джули было из-за этого столько ссор, что теперь мы почти здесь не бываем.
Я оставляю «Бьюик» на обочине перед крыльцом маминого дома. Это узкий кирпичный рядный дом, ничем не отличающийся от других домов по улице. На углу магазин отца, который теперь принадлежит Дэнни. В магазине уже темно. Дэнни закрывает в шесть. Я выхожу из машины с чувством, что мой костюм и галстук здесь совершенно не к месту.
Мама открывает дверь.
— О господи, — хватается она за сердце. — Кто умер?
— Никто не умер, мам, — успокаиваю я ее.
— Это Джули, да? — спрашивает она. — Она тебя бросила?
— Пока еще нет.
— Подожди, — говорит она, — дай мне подумать… сегодня, вроде, не День мам.
— Мама, я приехал, чтобы найти одну вещь.
— Одну вещь? Какую вещь? — спрашивает она, посторонившись, чтобы я вошел. — Входи-входи. Не выстуживай дом. Господи, как ты меня напугал. Теперь ты здесь в городе, а совсем перестал приезжать ко мне. Что, стал такой важный, что теперь уже и не до старой матери?
— Ну что ты говоришь, мама. Я очень занят на заводе, — объясняю я.
— Занят, занят, — ворчит мама, идя впереди меня на кухню. — Есть хочешь?
— Да нет, не беспокойся, — отвечаю я.
— Да какое это беспокойство, — говорит мама. — Есть спагетти с мясом, я могу разогреть. Хочешь с салатом?
— Нет, спасибо, я только выпью кофе. Мне нужна моя старая записная книжка с адресами, — говорю я. — Та, что была у меня еще в колледже. Ты не знаешь, где она может быть?
Мы входим в кухню.
— Твоя старая записная книжка с адресами… — задумчиво повторяет мама, наливая мне из кофеварки кофе. — Пирога не хочешь? Дэнни принес вчерашний из магазина.
— Нет, спасибо, мама, не хочу, — отказываюсь я. — Скорее всего, она где-то среди моих старых тетрадей.
Мама протягивает мне чашку с кофе.
— Где-то среди твоих тетрадей…
— Ты не знаешь, где они могут быть?
Мама, прищурившись, смотрит на меня. Она думает.
— Наверное, нет. Я помню, что убирала твои вещи на чердак.
— Ладно, пойду посмотрю.
С чашкой кофе в руке я поднимаюсь на второй этаж и оттуда на чердак.
— А может быть, и в подвале, — кричит мне снизу мама.
Через три часа, перебрав рисунки, которые я делал еще в первом классе, перевернув модели самолетов, целый набор музыкальных инструментов, которыми когда-то пытался овладеть мой братец, мечтавший о славе рок звезды, перетряхнув мои школьные дневники, четыре старых огромных чемодана, забитых квитанциями из магазина отца, пересмотрев старые любовные письма, разобрав выцветшие фотографии, пожелтевшие газеты и еще тьму старых вещей и наглотавшись пыли, записной книжки я так и не нахожу. Мы решаем оставить чердак. Мама все же уговаривает меня поесть, и потом мы принимаемся за подвал.
— Ой, посмотри! — восклицает мама.
— Нашла? — спрашиваю я.
— Нет, но я нашла фотографию дяди Пола, еще до того, как его арестовали за растрату. Я рассказывала тебе эту историю?
Проходит еще час, мы перебрали все, что было возможно, и я заново прослушал курс по истории жизни дяди Пола. Черт возьми, где она может быть?
— Ну, я не знаю, — говорит мама. — Только если она в вашей комнате.
Мы поднимаемся на второй этаж в комнату, которая когда-то была нашей с Дэнни.
В углу старый письменный стол, за которым я когда-то делал уроки. Я вытаскиваю верхний яшик. И, конечно, она там.
— Мама, мне нужно позвонить.
Телефон стоит на площадке между первым и вторым этажом. Это все тот же старый аппарат, который был установлен еще в 1936 году, когда магазин стал приносить отцу достаточно денег, чтобы он мог позволить себе такую роскошь. Я сажусь на ступеньки, в руке у меня блокнот, портфель пристроен у ног. Я снимаю трубку. Она настолько массивна, что с успехом сойдет вместо дубинки, случись ворам забраться в дом. Я набираю номер, как оказывается, только первый из многих.
Времени уже час ночи. Но надо учесть, что я звоню в Израиль, а их, как известно, отделяет от нас полсвета, так же, как и нас от них. Приблизительно получается, что, когда у них день, у нас ночь, а когда у нас наступает ночь, у них как раз утро. Так что час ночи довольно подходящее время для звонка.
Через какое-то время я дозваниваюсь до одного моего старого университетского приятеля, кто может знать что-нибудь о том, где можно отыскать Иону. Он находит для меня другой номер телефона. К двум часам ночи блокнот у меня на коленях весь исписан телефонными номерами, и я номер за номером обзваниваю коллег Ионы. Мне удается убедить одного из них дать мне номер телефона, по которому я мог бы с ним сейчас связаться. К трем часам я его нахожу. Он в Лондоне. После нескольких звонков, переключений с одного номера на другой в каком-то офисе какой-то фирмы, мне наконец говорят, что он мне перезвонит, когда появится. Я на это не очень надеюсь, но, клюя носом, сижу у телефона. И минут через сорок пять телефон, действительно, звонит.
— Алекс?
Это его голос.
— Да, Иона, это я, — отвечаю я.
— Мне передали, ты звонил.
— Да, звонил, — говорю я. — Ты помнишь нашу встречу в О'Харе?
— Конечно, помню, — слышу я. — Полагаю, у тебя есть ответ.
Я сначала не понимаю, о чем он говорит. Потом до меня доходит: он говорит о своем тогдашнем вопросе: «Что является целью?»
— Есть.
— Ну?
Я не сразу решаюсь ответить. Мой ответ выглядит настолько простым, что внезапно я пугаюсь мысли, что он неверен и Иона будет смеяться надо мной. И все же я выпаливаю его:
— Целью производственного предприятия является делать деньги, — говорю я. — А все остальное, что мы делаем, — только средство для достижения цели.
Но Иона не смеется надо мной.
— Отлично, Алекс, — говорит он спокойно. — Отлично.
— Спасибо, — отвечаю я. — Я позвонил, чтобы спросить у тебя кое-что, имеющее отношение к тому, о чем мы говорили в О'Харе.
— Что ты хочешь спросить?
— Для того чтобы знать, способствует ли мой завод тому, чтобы фирма делала деньги, мне нужны какие-то показатели, — говорю я. — Так?
— Правильно, — отвечает Иона.
— Я знаю, что наше начальство в штаб-квартире использует такие показатели, как чистая прибыль, прибыль на инвестированный капитал и денежные потоки, которые они применяют к фирме в целом, чтобы определить прогресс фирмы на пути к цели.
— Все правильно, продолжай, — говорит Иона.
— Но там, где нахожусь я, на уровне завода, эти показатели не имеют большого смысла. А те показатели, которые используются внутри завода… я, правда, не совсем уверен, но, по-моему, они не отражают всей картины.
— Да, я знаю, что ты имеешь в виду, — соглашается со мной Иона.
— Как тогда я могу определить, является ли то, что происходит у меня на заводе, производительным или непроизводительным? — спрашиваю я.
На секунду на том конце провода воцаряется тишина, потом я слышу, как Иона кому-то говорит:
— Скажи ему, я зайду, как только закончу этот разговор.
Потом он говорит в трубку:
— Алекс, ты затронул очень важную проблему. У меня есть только пара минут для разговора с тобой. Но, знаешь, я могу тебе кое-что предложить. Дело в том, что цель можно выразить не одним-единственным способом, а несколькими. Ты понимаешь меня? Цель остается неизменной, однако выразить ее мы можем по-разному, но все это будет означать «делать деньги».
— Хорошо, — отвечаю я. — То есть я могу сказать, что целью является повысить чистую прибыль при одновременном увеличении прибыли на инвестированный капитал и денежных потоков. И это будет эквивалентно тому, как если бы мы сказали, что целью является делать деньги.
— Именно, — подхватывает он. — Одно выражение эквивалентно другому. Но, как ты уже заметил, эти широко принятые показатели, используемые для того, чтобы определить цель, не очень вписываются в практику повседневной работы производственного предприятия. Именно поэтому я разработал другую систему показателей.
— Что это за показатели? — спрашиваю я.
— Эти показатели с такой же четкостью определяют, что целью является делать деньги, и в то же время они позволяют разработать операционные принципы для управления заводом, — объясняет Иона. — Этих показателей три: проток[1], товарно-материальные ценности и операционные затраты.
— Это же не новые показатели, — замечаю я.
— Верно, но они имеют новое значение, — отвечает Иона. — Тебе, наверное, стоит записать.
Я беру ручку, нахожу в блокноте чистую страницу и говорю ему, что он может продолжать.
— Проток, — начинает диктовать Иона, — это скорость, с которой система генерирует деньги в результате продаж.
Я записываю слово в слово. Потом спрашиваю:
— А как же производство? Не будет ли более правильным сказать…
— Нет, — перебивает меня он. — В результате продаж, не производства. Если ты что-то произвел, но не продал, это не проток. Понятно?
— Понятно, я просто думал, что я как директор завода мог бы заменить…
Иона не дает мне договорить.
— Послушай, Алекс, я тебе вот что скажу. Эти определения, несмотря на всю их кажущуюся простоту, сформулированы крайне тщательно. Определение и должно быть сформулировано очень точно. Нечеткое определение не просто бесполезно, оно опасно. Так что я очень рекомендую тебе отнестись к ним как к группе взаимосвязанных определений. И если ты изменишь одно из них, тебе придется изменить, по крайней мере, еще одно из оставшихся двух.
— Ладно, — осторожно говорю я.
— Следующий показатель — товарно-материальные ценности. Товарно-материальные ценности — это общая сумма денег, инвестируемая системой в покупку того, что она намеревается продать в конечном итоге.
Я записываю это определение, хотя звучит оно очень странно: оно совсем не похоже на традиционное определение товарно-материальных ценностей.
— И последнее определение? — спрашиваю я.
— Операционные затраты, — отвечает Иона. — Операционные затраты — это общая сумма денег, затраченная системой на перевод товарно-материальных ценностей в проток.
— Так, — говорю я, записав последнее определение. — А что насчет вложенного в товарно-материальные ценности живого труда, непосредственно затраченного на их производство? По твоему определению, это получаются операционные затраты?
— Ты должен исходить из определений.
— Но добавленная стоимость продукта, возникшая в результате живого труда, непосредственно затраченного на его производство, должна быть частью товарно-материальных ценностей, разве не так?
— Да. Она может быть их частью, но она не обязательно должна входить в товарно-материальные ценности.
— На каком основании ты пришел к такому выводу?
— На очень простом основании. Я решил сформулировать определение именно таким образом, потому что я считаю, что правильнее будет не принимать добавленную стоимость в расчет, — поясняет он. — Это способствует устранению путаницы между тем, является ли потраченный доллар вложением или затратами. Вот поэтому я сформулировал определения товарно-материальных ценностей и операционных затрат именно таким образом, как я их тебе продиктовал.
— Ладно, но как мне привязать эти определения к моему заводу?
— Все, что вы делаете на заводе, подходит под эти три определения.
— Все? — переспрашиваю я. Я не могу в это поверить. — Но если вернуться к нашему первому разговору, каким образом с помощью этих показателей я смогу измерить производительность?
— Ну, само собой разумеется, тебе нужно определить цель, исходя из этих показателей, — говорит он и добавляет: — Подожди минуту, Алекс.
Я слышу, как он кому-то говорит:
— Я буду через минуту.
— Так как мне определить цель? — спрашиваю я, пытаясь продолжить разговор.
— Алекс, мне действительно надо идти. Я знаю, ты можешь найти ответ сам. Единственное, что тебе для этого надо, — это сесть и подумать, — говорит он. — И помни: мы всегда должны исходить из того, что организация — это единое целое. Нас не должно интересовать одно отдельно взятое производственное предприятие, или один завод, или один какой-то отдел на заводе. Нас не должен интересовать локальный оптимум.
— Локальный оптимум? — переспрашиваю я.
— Я тебе как-нибудь в другой раз объясню, — нетерпеливо вздыхает на том конце Иона.
— Иона, послушай, но этого ведь недостаточно, — говорю я. — Даже если я и смогу определить цель, исходя из этих показателей, как мне вывести операционные принципы для управления моим заводом?
— Дай мне номер телефона, по которому я могу связаться с тобой, — говорит Иона.
Я диктую ему мой рабочий номер.
— Ладно, Алекс, — говорит Иона, — я, действительно, должен идти.
— Ну, давай, — говорю я. — Спасибо, что…
На том конце раздался щелчок, когда я договариваю:
–…нашел для меня время.
Какое-то время я сижу на ступеньках лестницы и смотрю на эти определения. Я не замечаю, как мои глаза закрываются. Когда я опять их открываю, я вижу внизу на ковре гостиной солнечные лучи. Я поднимаюсь в мою комнату и падаю в кровать, где я когда-то спал ребенком. Остаток утра я сплю, кое-как пристроив мое тело и конечности среди бугров моего детского матраса.
Через пять часов я просыпаюсь, разбитый, как старая калоша.
