13. 2330 год. Ая
Ая догнала брата почти у самой земли, — метров за сто. Махнула руками — кыш! — и в ворохе разлетающихся в разные стороны белых хлопьев схватила Мэтта сама, — за вздувшийся на спине под свитером воздушный пузырь и за надутые парусом брюки. Крикнула:
— Смотри вперёд!
— Низина… — ахнул Мэтт.
Пока Ая несла его всё ниже и ниже, вода в низине дыбилась, горбилась, вырастая вверх причудливой голубой бахромой, и к тому моменту, когда ноги Мэтта коснулись земли, на месте Низины стояли исполинские водяные джунгли: колоссальные «деревья» с текучими синими «стволами», голубыми «цветами» и прозрачными тонкими «листьями», переплетающиеся с ними и друг с другом струи «лиан», дрожащий «подлесок».
Всё, что ещё несколько минут назад тихо и безмятежно плавало где-то в Низине, теперь встревоженно и суетливо носилось вверх и вних по этому непостижимо фантастичному лесу, сверкая чешуёй и суматошно мельтеша лапками, а в грязно-зелёной «траве», по цвету и фактуре ужасно напоминающей многолетние донные отложения, шуршали те самые маленькие белые зверьки в тающих под человеческими пальцами ледяных шубках.
— Слышишь? — таинственно спросила Ая, бережно поставив Мэтта на землю, и Мэтт действительно услышал, как где–то совсем недалеко запели лемуры.
— Смотри! Смотри! Водяной лес останется здесь навсегда! — восторженно пел один.
— Ты глупый, глупый лемур! — возмущённо вопил другой. — У людей ничего не бывает навсегда!
Ая махнула рукой и вопросительно подняла бровь: пойдём?
Пойдём, с готовностью кивнул Мэтт.
Девушка посторонилась, уступая ему дорогу, и он заметил за её спиной уходящую вглубь водяного леса тропу. Тропа была узкой, с обеих её сторон среди острой серо-зелёной травы густо сверкали мелкие ледяные цветы. Мэтт прислушался и пошёл на почти стихшую, но всё ещё различимую тонкую лемурью песню.
Когда они с Аей вышли на поляну, лемуры сидели у куста, на котором болтались большие водяные шары.
В шарах тягуче отражалось заходящее за Землю солнце, и плавали многочисленные стрекозьи личинки.
— Хооолодно… — тоскливо тянул один из катта.
Он сидел, вытянув свою мордочку с белым треугольным пятном на лбу к солнцу, зажмурившись и крепко прижав к груди длинный полосатый хвост.
— Зато красииво… — утешал его другой.
— Эй, катта! — окликнула их Ая. — Что вы делаете тут посреди этой лужи?
— Ая! Ая! — одним большим чёрно-белым комком подпрыгнули от неожиданности оба лемура. И тут же поскакали навстречу, заголосили наперебой:
— Мы увидели, как Низина рождает лес! Мы прибежали смотреть!
— Мы не видели вас на берегу! Но там был другой человек!
— Другой? — удивился Мэтт.
— Другой! Другой! — радостно закивали катта. — Мы покажем! Покажем!
Мэтт оглянулся на сестру, и та кивнула: — беги, беги, — потом улыбнулась, достала из-за спины рюкзак, из рюкзака — прозрачную банку, полную шевелящихся и тыкающихся в стеклянные стенки маленьких сверкающих искр и высыпала их перед собой на землю.
Искры вспыхнули ещё ярче, закружились над тропой, как стая вспугнутых мошек, и полетели вперёд, обгоняя Мэтта с лемурами и освещая им дорогу.
Другой — это был Лукаш.
Он сидел на холме, — там, где ещё полчаса назад был берег Низины, — и смотрел на то, что творила Ая. Не вмешиваясь и, вобщем-то, даже не удивляясь.
Три сотни лет, прожитые среди себе подобных, научили его смотреть на текучесть мира философски. Сам он бог знает когда уже перерос подобную ребячливость: и дочь его, и оба внука давным-давно стали взрослыми, а сам он всё чаще и чаще хотел быть причиной стабильности, а не изменений.
Конец ознакомительного фрагмента.
