Волчина позорный. Детектив

Станислав Малозёмов

Труд советского милиционера из «угро» – это благородный риск, мужество и отвага. В послевоенные годы преступность была наглой и трагически опасной.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Волчина позорный. Детектив предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава седьмая

Утром первого мая с крошечной части неба, под которым повезло появиться Кустанаю и всем его гражданам, падала на город вылетающая из многих сотен медных труб, альтов, басов, тромбонов и литавр эпическая музыка, обозначавшая в этот день единое, неделимое и нерушимое братство, и равенство трудящихся. Пахарей и учителей, кузнецов и хирургов. Доильщиц коров и учёных в области теоретической механики. В общем всех, кто совместно отдавал свой ум, знание и силу стране Советов.

Ещё позавчера мощная любовь народа к своей удивительной солидарности снесла с прилавков продмагов всё спиртное, всю закуску в виде консервов, сыра и колбасы за два рубля двадцать копеек, и самые дорогие шоколадные конфеты. Осталась карамель, молоко, плавленые сырки «Лето» с укропом, кефир в бутылках с бирюзовой крышкой и черный хлеб

.

Его почти никто не ел. Так как кушать белый хлеб за двадцать две копейки должны были граждане с достатком и уважением к своему организму. Никто официально не объявлял, но белый хлеб считался едой людей, живущих хорошо, для них в хлеб пихали всякие витамины да и сам он состоял сплошь из полезного декстрина, высококалорийного углевода, нужного и телу, и мозгу строителя коммунизма, А серый да черный был просто дешевым.

Милиционеры тоже шли на демонстрацию мимо обкома партии, точнее — вдоль длинной трибуны, на которой скучали городские и областные правители с женами. Они по коммунистическим правилам терпели трёхчасовое испытание стоянием на ногах и прослушиванием духового оркестра, который расселся перед трибуной и дудел марши. Правда, вперемежку с лирическими дружественными мотивами. Пытка стоянием в дорогой и пока не разношенной обуви плюс истошная музыкальная какофония не мешали избранным для приветствия народа правителям и супругам автоматически поднимать ладони и двигать ими вправо-влево.

К столбам фонарным и деревьям привязали разноцветные шары, флаги всех республик на древках были воткнуты не только перед обкомом, но и на другой стороне площади. Иначе левый фланг колонн мог бы забыть, что празднуем. Левый фланг трибуну видеть не мог. Зато трибуна разглядывала кумачовые транспаранты с прозой и стихами о взаимной любви и дружбе чеченцев к нанайцам, а украинцев к казахам и так далее.

Все правофланговые несли портреты членов политбюро, Ленина, Брежнева и Маркса с Энгельсом, причём трудящиеся были трезвыми минимально до четвертого демонстранта в своём ряду. Левый фланг беспрерывного потока народного по традиции напился перед началом шествия и орал от души совсем разные песни. К ним и оркестру добавлялись торжественные произведения советских композиторов, пробивавшиеся в уши из огромных мощных динамиков, которые держались на столбах и специальных трёхметровых штативах из крашеного красным бруса.

Но зато всё это месиво людское, окруженное всякой пестротой и громким музыкальным фоном, создавало на площади между скульптурой Ленина и красной трибуной эффект любви одних трудящихся народностей ко всем остальным трудящимся народностям. И было от этого у всех на сердце тепло. Радостно было и счастливо. Вот как раз в момент прохода перед трибуной.

До и после площади массы шли вразброд, транспаранты и портреты тащили под мышками, пили из горла креплёные вина и без фанатизма ругали советскую власть, придумавшую эту бессмысленную ходьбу с кумачом и фотографиями не пойми кого в трудовых руках, не у каждого, кстати, сильных. После торжественной ходьбы строем все разбегались по своим организациям, с добрыми словами скидывали в кучу флаги с портретами и сбивались в дружеские стаи, чтобы утопить праздник в хорошем вине и очень прекрасной водке.

Милиционеры от общей массы отличались. Строем шли от ворот УВД и к ним же обратно. Всё на них сияло, сверкало и блестело. Звёзды на погонах, отдраенные бляхи ремней, начищенные кокарды, хромовые сапоги, знаки отличия и медали. Александр Павлович вообще выглядел как новогодняя ёлка. Потому как на его кителе как игрушки переливались многочисленные знаки, значки, пять медалей «За трудовую доблесть» и старший орден «Знак Почёта за службу Родине». Больше в УВД такого не было ни у кого, кроме генерала.

Отметили они праздник чинно. В актовом зале стол накрыли почти «королевский». На трезвую голову всем достойным вручили почётные грамоты. А троим, и Маловичу тоже, конечно, дали очередную медаль «за доблестный труд» на благо государства. На торжестве и гости были из дружественных сфер: скорой помощи, пожарной команды и прокуратуры. Само-собой, фотокорреспонденты трёх газет плюс к ним курсанты школы милиции с фотоаппаратами. Которые после торжественной части разбежались, чтобы пить в родных стенах. А остались только неизвестные гражданские солидные дяди с дорогими камерами. Они лениво бродили по залу и с особой радостью ловили красивые ракурсы при награждениях.

Милиционер строевым топал к генералу, начальнику УВД, который стоял за красной маленькой трибуной и выдавал каждому своё. А после слов «Служу Советскому Союзу!» жал награжденному руку. Из-за спины его наблюдал за порядком с кумачовой тумбочки большой бюст Владимира Ильича, что укрепляло значимость наград и торжественность события. Генерал раздал всё, что было в списке и широким махом руки слева направо указал всем на столы. Начинаем, мол, без устали, но в рамках государственного приличия жрать водку и закусывать положенными Управлению внутренних дел деликатесами — говорил его деревенский русский жест, популярный на свадьбах.

Все естественно перепились, кроме дежурных по управлению. Они напиться не имели права, потому, как принимали и правильно записывали сообщения о преступлениях. У хулиганов, разбойников и карманных воров праздник был двойной. Во-первых, они тоже солидарны с трудящимися и сами трудились с энтузиазмом. Во-вторых, ловить их Первого мая было некому. По городу катались только два дежурных мотоцикла с патрульными, которые пили на ходу и потому на окружающую действительность глядеть им было некогда. Александр Павлович попал домой после полуночи, дал Зине подержать новую медаль и упал на кровать в парадном виде. В нём и проспал до семи утра. Второго числа многие на работу выйти не смогли, а кто пришел, слышать ничего не хотел о праздничных нарушениях Уголовного кодекса.

— Завтра! — восклицали они не полностью протрезвевшими голосами. — Всё будет завтра!

И начинали опохмелку тесными дружескими группками в разных кабинетах, закрывая их на ключ. Малович с Тихоновым купили в магазине напротив УВД две бутылки «Столичной», полкило колбасы и две банки консервов «Салат осенний», да всем этим оружием бились с «бодуном» до обеда.

— Шура, — громко говорил Тихонов. — Пошли брать Русанова. Посадим его лет на двадцать.

— Нет! — твёрдо возражал Александр. — Будем работать по твоей схеме. Ты же всех гадов предлагаешь расстреливать, в тюрьму не сажать? Русанов гад?

— Так точно! — размахивал пустым стаканом Вова. — Гад гадский! Шмальнём его при попытке к бегству!

— Откуда? — удивился Шура. — Бежать он будет откедова? — Вот я, например, на соревнованиях бегу от стартовой линии. А Русанов?

— Так мы его возьмём! — сурово стучал по столу добрый и сентиментальный в обычной жизни Вова, обожающий летом сидеть возле цветка и гладить взглядом бабочек, стрекоз и пчёл.

Он обожал классическую музыку, почти терял сознание, когда слушал Гайдна и собирал марки про паровозы. Только про паровозы. Никто его не спрашивал — на фига. Кроме, конечно, жены. Она ему предлагала собирать фотокарточки своих шалав, чтобы было, что вспомнить когда она однажды большими портняжными ножницами отхватит то, что у такого шибко разнузданного кобеля должно само отсохнуть. Просто ей не хотелось ждать неизвестно сколько.

Шалав у него было периодически много. И отрабатывал он их не от переизбытка тестостерона, а по доброте своей. Ему казалось, что тридцатилетняя ласковая, добрая и внутри порядочная девка обделена добром и теплом. Ну, получается, сочувствовал им Тихонов и жалел.

Вова обожал ещё живопись флорентийской школы четырнадцатого века и репродукции итальянских маэстро висели на всех стенах его дома. Он знал наизусть «Евгения Онегина» и все стихи Агнии Барто. Спортом не занимался из принципа. Он, во-первых, называл его грубым истязанием тела. А, во — вторых, крепкое тело ему дала природа. Она же подкинула ему нежную душу и ненависть к правонарушителям.

В милицию он пошел по призванию. Совесть звала его биться с нечистью, поскольку это было написано у него на роду. Где и кто написал, не знала и сама совесть. Но Володя любил всё прекрасное и млел от осознания того, что его душа так чувствительна. Точно так же чувствительна душа его была к злодеям. Ворам, убийцам, развратникам и картёжным шулерам. Всех он призывал расстреливать по факту существования, не судить и не тратить деньги на их зоновскую баланду. И даже писал во все инстанции, в ЦК КПСС, представьте! И ему везло в том, что бумаг его толком никто не читал.

— Мы можем взять его в прямом смысле слова четырьмя руками только за то, что он ширинкой прикрывает. — ржал Малович. — И то он имеет право в суд подать и мы влетим за хулиганство на год минимально. Не посмотрят, что мы при звёздах и вроде как честь имеем. У нас ничего на Русанова нет, Вова. Он даже муху при нас не обидел. А если и обидел раньше — где свидетели? У него порядок в бухгалтерии такой, как у моей Зины с зубами. Белые, чистые перламутровые. А она всего-то чистит их два раза в день порошком «Особый».

Вот и он — дядя аккуратный. У него сальдо с бульдо сходятся так же неизбежно и правильно, как сходятся Ока с Волгой. И нам нужны против него улики! Улики — понял? Железные как председатель ВЧК Феликс Эдмундович.

— Так вышибем из Шила, — озверел Вова Тихонов. — Пусть напишет. Сугроб со Штырём уже сели на пять лет как мы обещали. Через год Камалов руками Русанова их вытащит. Так они и помогли нам. Шило сдали. А тот от Русанова прямое указание убить Шахова имеет. Пусть напишет. И все дела. Мы Русанова берём по свидетельству самого убийцы.

Малович налил по половине стакана и чокнулся, цепляя единственной вилкой салат осенний.

— Не будет он писать, Вова, — улыбнулся Александр Павлович. — Потому, что Русанов ему приказал стрельнуть и Вахрушева, зав. отделом фурнитуры универмага, и экспедитора магазина «Ткани» Саленко. Я печенью чувствую, что он один распорядился. Шофера завода кожзаменителей убил кто-то другой. Найдем тоже.

А у Серёжи-Шила на лбу этот приказ Русанова отпечатан. Наколка на лбу у него, какую и не выжжешь. Я это сразу понял. Его надо колоть на эти убийства тоже. Факт. И он нам скажет под наше обещание скостить срок, и под якобы «явку с повинной», и под полную добровольную «признанку», что и остальные два убийства своими руками сделал. Но то, что организовал это Русанов писать не будет и на суде, понятное дело, даже букву «Р» не будет говорить. Картавить будет. Для полной страховки. А то его «замочат» ещё в СИЗО.

— Так чего, Саша, Русанов у нас в «глухарях» и будет токовать? Застрелить его через окно в квартире незаметно! Сука он, не человек, — расстроился Тихонов так, что даже закусывать не стал.

— Он, Вова, первым на нас нападёт. Точнее на меня. Вот тогда мы его и отловим, — Шура салат жевал так как заморский фрукт киви, про который некоторые кустанайцы слышали. Зинаида, любимая жена Александра, к примеру.

— Ты откуда знаешь? — Тихонов открыл рот, не успев донести до него стакан.

— Я же «волчара, волчина позорный», — Малович дожевал салат. — А значит, у меня нюх как у волка. Я, Вова, чувствую и даже примерно знаю, как всё будет и как мы его потом «приземлим», и по какой жесткой статье проведём. И тогда посыплется вся их подпольная халабуда. Комитетчикам и ОБХСС не надо будет извилины напрягать. Ладно. Попили, закусили. Теперь идем в допросную и окончательно договариваемся с Шилом. Он сейчас все три убийства на грудь возьмет. Но Иванова грохнул не он. Будем завтра искать по «малинам», кого Иванов ухайдакал табуреткой. Там рана заметная будет. На голове, на руках и плечах. Найдём. Не писай в туман.

— Да я вроде и не… — засмеялся Тихонов. — Ну, Шурка, ну ты хитрован.

— А как на нашей работе служить? — Малович убрал всё в стол. — Честно исполняя каждую букву уголовного кодекса? Да его, бляха, переписывают раз в пять лет. Значит что-то не правильно было. В нашем деле надо знать Кодекс, не нарушать его так, чтобы все видели, а квалифицированно хитрить, чтобы и закон не обманывать, и с преступным миром понапрасну не воевать. Они ж, обрати внимание, не трусы и предатели. Они просто живут по старым понятиям и всякое фуфло сдают нам с охотой. Выплёвывают как косточку от вишни. Козлы в их делах вредны так же как в наших. Ну, пошли в допросную.

— А когда Русанов на тебя нападёт? — спросил Володя, поворачивая ключ в двери.

— Вот когда он нас видел на фабрике, то понял, что чёрную бухгалтерию я найду всё равно. И раньше, чем я в ней разберусь и в ход пущу, недели полторы-две пройдет. Значит, ждать нападения с его стороны надо раньше. Ну, через неделю. Я примерно даже фокус его представляю. А потому готов.

— Я-то смогу тебе помочь? — грустно спросил Вова.

— А без тебя и не получится, — обнял его за спину Малович.

Шило на допрос припёрся как на танцы. Вихляясь и делая замысловатые кренделя пальцами. Он улыбался без повода как обкуренный анашой, блестя серебряными фиксами. И напевал вполголоса что то про нары и кошмарного «кума».

— Тебе Тонька марафет что ли приносит? — удивился Тихонов.

— Не… — посерьёзнел Серёжа Шило. — Домашняя еда. — Это раз. Клёво для настроения. Плюс конвойный дал нам полчаса «на поговорить». Ну, мы и кайфанули на шконке пару раз. Ну, и говорили, конечно… А чё, нельзя? Я ж по ней скучаю. Она вообще с ума сдвигается, так меня хочет.

— Короче, фигня это всё. Поговорить… Кайфанули… — Малович сел рядом с Шилом на скамейку. — Ещё пару лет хочешь сбросить из пяти возможных?

— Ну, какой дурак не хочет лафы халявной? Чё надо делать?

— На себя бери убийства экспедитора магазина «Ткани» Саленко и Вахрушева, заведующего отделом фурнитуры универмага, которых мы тебе не предъявили. Тем более, что тебе Русанов приказал их троих и убрать. И ты их всех застрелил, кроме Кудряшова, шофера с завода кожезаменителей. Русанов тебе не приказывал. Но вот ты сам как бы и раскаялся. Совесть взбрыкнула! К нам пришел. Мы тебя не ловили, не преследовали, в наручники не ковали. Ты сам пришел. Ты проходишь у нас пока как убийца одного Шахова. Но, поскольку пришел ты с «явкой» чистосердечной и полной «признанкой», да следствию помогаешь, то следаку я предложу и уговорю его на сто первую за всех троих. Какая для тебя разница?

Да и статья отличная. Неприязненные отношения, ссоры. И нервы у тебя сдали. Был в состоянии неразумном. Плохо понимал, что творишь. И будет тебе даже не «пятерик». Года три с половиной. Кто-нибудь — Камалов или Русанов тебя через год вытащит. А про Русанова ни слова ни на суде, ни на бумаге. Сам, мол всё решил и сам сделал. Тогда тебе и свидетелей не надо. И следак охотно версию примет. А мы с Русановым, не упоминая тебя, по-другому разберёмся.

— Да базара нет, — Сергей кивнул головой. — Если реально по сто первой проведёте, то я сейчас прямо перепишу и «явку», и согласие содействовать следствию, и напишу полные признания по трём трупам.

— Ты мне веришь? — переспросил Александр Павлович.

— Тебе — да. Давай бумагу, — Шило протянул руку.

— Короче, раскрыли мы одно двойное и три одиночных убийства, — Тихонов отвёл Александра в угол большой допросной комнаты и там это прошептал, незаметно потирая ладони. — Остался шофёр Кудряшов с кожезаменительной фабрики да Иванов. Нормально же?

— Не танцуй на костях, Вова. Боком выскочит, — Малович взял его за плечо и крепко сжал. Тихонов поморщился.

— Понял, понял, — сказал он и два капитана сели читать переписанные Сергеем признания.

Ну, хорошо. Я понёс бумаги следователю. А ты поживи у нас ещё неделю. Потом суд и — на три годика с хвостом по сто первой статье в «четвёрку», — Александр пожал ему руку. — Молодец. Голова работает. А то бы мы вскрыли эти два убийства через пару месяцев и на тебе пересуд, и на тебе добавочный срок.

Восьмого мая Шилова Сергея Николаевича осудили и он уже из СИЗО передал через своих записку, на которой коряво, на колене видно писал, было снаружи начертано «малява Маловичу» Притащил записку дежурному УВД хорошо одетый юноша с портфелем и в очках.

Шура развернул послание. В нём было пять строк.

«Гражданин капитан Малович. Спасибо душевное.

Слово Ваше крепкое. Вы настоящий человек.

Горжусь, что знаю Вас.

И расскажу всем.

Верный вам Шилов Серёга».

— Во, бляха! — восхитился Александр Павлович. — До этого меня жена уважала от души, сын по малолетству, Тихонов — непонятно за что, на работе делали вид, а теперь и зек есть в наборе. Ну, нормально. Все мы люди одинаковые. Сегодня ты на воле, завтра баланду ешь. Сегодня ты счастлив. Деньги, жена, работа любимая, а завтра рак лёгких и тузы с работы выбивают тебе приличное место на кладбище, оркестр нанимают за сто рублей.

Девятое мая страшновато описывать в деталях. Тридцати лет после войны не прошло. В городе было много тысяч мужиков и женщин, которые воевали двадцатилетними. В семьдесят первом им было чуть за пятьдесят. Раны телесные заросли, а душевные остались открытыми и воспалёнными. Были и постарше бывшие воины. И все в этот день как цветы, которые делятся со всеми ароматами и нектаром, распыляли в Кустанайский воздух настолько ощутимую радость Победы, что, казалось, её можно было взять руками, обнять, трижды поцеловать и держать в крепких объятиях пока не онемеют руки.

Город был украшен флагами, портретами героев-кустанайцев, На ветках деревьев висели тысячи алых шелковых лент со звёздами и изображением салюта. Ленты отвечали спокойному южному ветерку, трепетали, поднимая концы вверх и шелк переливался радужными оттенками. На параде Победы всё было не так как на первомайской демонстрации.

На той же площади, на той же трибуне из обкома было только два секретаря, а все остальные — ветераны войны. Кто на костылях, кто без рук, безногие сверкали орденами и медалями с колясок, приставленных к обеим концам трибуны. И потом под «Марш славянки» через площадь с равнением направо прошли всего пять коротких колонн недавних бойцов за честь Родины. Победители.

Они не тянули носок, не пытались пойти парадным шагом. Мужчины в старой форме и тяжеленных кирзовых сапогах, женщины в белых халатах и шапочках с пришитым красным крестом и большой белой сумкой на широкой ленте через плечо. Они ничего не пели, даже не улыбались. Выглядели все много старше пятидесяти. У кого-то не было глаза, кому-то шрамы прочертили побледневшие за годы вдавленные полосы, кто-то хромал, а кому-то с двух сторон помогали идти соседи.

Не плакали на трибуне только секретари. По рангу не положено. А стоявшие вокруг площади толпы молодых, здоровых парней и девушек кидали впереди колонн гвоздики, стоящие на базаре весной очень дорого. Некоторые женщины выбегали из массы людской, из которой торчали флаги СССР и портреты неизвестных солдат, которые не вернулись. Чьи-то родственники. Братья, сыновья. Они выбегали и на ходу трижды целовали тех, кто проходил мимо. Так они пробивались и в центр шеренг, дарили ветеранам гвоздики и бежали обратно, прикладывая к глазам тоненькие косметические платочки. Цветы бросали и поверх колонн. Некоторые ветераны их поднимали, а кто-то уже и не пытался нагнуться.

Не было оркестра, молчали динамики, а вместо музыки толпа кричала стройно и торжественно одно слово «Ура!» И то, что все, кто там был — не выражали восторга, не плясали и не заходились в приступе радости, казалось единственно верной мерой цены Победы и её значимости. Радость, настоянная на крови и горе — как крепкое вино. Которое сладостно, но которого не стоит пить с перебором. Всякой радости до её начала всегда предшествует то горе, то беда.

Постояли Малович с Володей в гуще народа, проводили глазами прикрытую пылью последнюю колонну, пожалели о том, что пыль та на чистой площади поднялась от того, что многие вынужденно шаркали подошвами по асфальту. Потом в парке было гуляние. Играл духовой, как всегда. Продавали пиво из бочек, цветы и мороженое из серебристых ящиков.

Крутились карусели и в тире ветераны показывали посторонним молодым свою меткость. Двадцатилетние парни, про войну знавшие от родителей и соседей, толком не могли вникнуть в сдержанное поведение взрослых и веселились за всех. Пели, бегали от киоска с газводой к карусели «Лепесток», кормили лебедей в пруду кусками ливерных пирожков, гонялись друг за другом, смеялись, толкались и по старинке пытались прихватить девчонок за косы, а их в семьдесят первом не носил уже никто.

Вечером на центральной площади давали салют. Привезли на машинах семь зенитных установок и до одиннадцати вечера солдаты выбрасывали в черное небо громовые раскаты, которые на высоте преобразовывались в звёзды, красные, белые и золотистые огненные ленты, напоминающие горячий от чьих-то прошлых горестных и радостных слёз дождь.

Тихонов ночевал у Александра. Они прилично выпили, но Зина не мешала им говорить о войне. О том, что они слышали от отцов и дедов. До половины первого они позвонили всем знакомым офицерам и солдатам, которые воевали и выжили, поздравили их, а в час ночи выпили по последней, спели «Эх, дороги, пыль да туман…» и пошли спать. А Зина до трёх убирала и мыла посуду. Праздник кончился.

Четырнадцатого мая утром Шура брился и в процессе думал только о хорошем. Точнее — пытался думать. Что-то мешало. Интуиция у Маловича была развита как нюх у хорошей ищейки, и он понимал, что сегодня день будет плохим. Даже гнусным.

— Саша, телефон тарахтит. Оглох, что ли после пьянки? Хоть и по хорошим, правда, поводам, — крикнула Зина с кухни. Тут же прибежал Виталик и добавил.

— Это, папа, с работы звонят. Вот увидишь.

Александр спокойно взял трубку и сказал: — Малович.

— Шура, давай ноги в руки и в чём есть, чеши ко мне, — мрачно проговорил начальник Лысенко и положил трубку.

Александр Павлович решил, что на плохое событие спешить, ломать ноги, глупо. Он потихоньку нацепил любимые полосатые носки, белые чесучовые брюки, белую рубаху с вышитой смешной рожицей на кармане, воткнул ноги в модные туфли на увеличенном каблуке. Взял портфель и пошел на улицу. С обочин дорог не спешили убирать плакаты, посвящённые дню победы. Всего за четыре дня почти горячее майское солнце съело краску с разноцветных ленточек, которые нацепили не только на ветки деревьев, но даже на провода, переброшенные с одной стороны улицы на другую.

Ближе к центру города осталась стоять машина «ГаЗ-51», наряженная под «Катюшу». Фанерный короб тёмно зелёного цвета в кузове стоял под наклоном, а внизу короба было много круглых ячеек, в которые чьи-то изобретательные умелые руки и головы вставили точные деревянные копии залповых ракет. На борту грузовика белой краской написали: «За Родину!» Сталина упоминать уже было не принято. Шура прошел через площадь возле обкома и удивился тому, что её так и не подмели. На асфальте увядали гвоздики. Тысячи красных тожественных цветов. Это и были остатки праздника Победы, единого общего символа беды и счастья.

Лысенко пожал руку Маловичу и сказал.

— Шура. Вот приказ. С сегодняшнего дня ты майор. Поздравляю! Вот тебе новые погоны с одной большой звездой. Зинка пусть пришьёт, как положено. Петлей ниток поверх погон не должно быть. Пусть прокалывает сверху и снизу в одну дырочку. Ну, она знает… А коллектив тебя поздравит завтра в девять на разводе.

— Товарищ полковник. Конкретно со мной случилась какая-то гадость. Точно чувствую. Какая?

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Волчина позорный. Детектив предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я