Глава седьмая
После обеда жизнь Лудингирры вошла в свое обычное русло. Отдыхая на скамье у пруда, он бросал рыбкам ячменный хлеб и вспомнил, что сегодня до зари должен был прийти его корабль с медью из Дильмуна. И поскольку он опаздывал, Лудингирра мысленно сетовал на судьбу, что послала ему столь суровую пытку — томительное ожидание.
Еще он думал в каком одеянии следует принять смотрителя корабля и как с ним следует держаться, дабы не потерять в его глазах уважение — стоит ли надеть на себя побольше дорогих украшений.
Последнее время Лудингирре стало казаться, что слуги относятся к нему без должного почтения. Не слишком ли он мягок с ними? Может надо построже? Эннам, который только что мелькнул в саду, бросил на хозяина взгляд в котором Лудингирра прочел снисхождение. «А что, если и он не считает меня благородным мужем?» — думалось Лудингирре. Все эти мысли шли по кругу и круг этот все сужался и сужался, пока наконец Лудингирра не рявкнул: «Проклятье на мою голову!»
Решив, что задержка прибытия меди в порт Эреду хороший повод показать свой характер, Лудингирра уже подбирал слова, чтобы выразить свой гнев смотрителю, но… вошел Эннам и сообщил:
— Мой господин, ваш корабль благополучно прибыл в порт еще до рассвета. В пути смотритель захворал и не смог лично доложить.
— Ты был на пристани?
— Да, мой господин, поднялся на борт и видел груз собственными глазами.
— Хорошо. Что-то еще? — спросил Лудингирра, поскольку Эннам уходить не собирался.
— Во время трапезы приходил гонец. Завтра во дворце будет Великий совет.
— Прекрасно! — рявкнул Лудингирра. — А почему я об этом узнаю последним?!
Эннам промолчал.
— Кто за это должен ответить, а?
Лудингирра почувствовал, как негодование подступает ему к горлу. Еще немного и оно бы вылилось на верного слугу в самых оскорбительных выражениях. Но поскольку в доме была Дамгула — при ней скандалить не хотелось — Эннам был помилован.
Такое количество почетных гостей со всего Киэнгира в царском дворце давно не собиралось. Лудингирра толкался меж ними, слушая обрывки разговоров, пытаясь понять, о чем пойдет речь. Энси сами толком ничего не знали и обсуждали свои личные вопросы. Кто-то радовался тому, что из-за засухи взлетели цены на ячмень и хвастался тем что заблаговременно сделал приличный запас, кто-то, захлебываясь от счастья рассказывал, как прикупил себе у амореев несколько симпатичных рабынь, иные искали себе компаньонов для закупки пряностей, интересуясь, во что обойдется снарядить корабль.
Лудингирра ходил среди придворных и чем дальше — тем сильнее он убеждался в том, что все-таки надо было надеть еще два перстня и золотой браслет дабы выглядеть более значимым. А то вон те двое, что о пряностях пекутся смотрят на меня как на простолюдина, даже хуже — как на осла. Осла простолюдина. Кто это вообще такие и почему, интересно, считают себя выше остальных?
В зале Великого собрания те же разговоры, что и в коридорах, только полушёпотом. И вдруг все стихло — появился Утухенгаль. И появился неожиданно безо всяких церемоний… Он прошелся вдоль первого ряда полукруглых скамей и тихо произнес три слова:
— Мне было видение.
Лица присутствующих застыли и в полной тишине на задних рядах будто ветер прошелестел: «Неужели грядет новый потоп…»
— Киэнгир постигнет испытание страшнее, чем наводнение. — огласил царь. — Грядет великая смута. Брат поднимет руку на брата. Прольется кровь, и кто не станет палачом — станет жертвой. И не будет тех, кто останется в стороне. Поля ячменные покроет песок. Врата городов будут лежать в пыли. Плач и стоны вдов и матерей в святилищах вместо хвалебных гимнов богам. Лишь амореи возрадуются. Они придут с гор, чтобы захватить нашу страну, чтобы надругаться над мертвыми и в рабство обратить живых. И вы, сидящие здесь — голод будет вашей пищей и кандалы вашим одеянием. Так сказали боги. И так будет. И если есть среди вас те, кто ныне уповает на спасение, знайте: начнутся бедствия и лишь смерти будете жаждать; в ней узрите спасение свое. Ибо сыны Киэнгира позабыли, что должны служить богам и в этом есть предназначенье их. Пришло время… напомнить…
Снова по залу прошелся шепот: «… видно Лагаш смуту затевает…»
— Боги открыли мне свою волю. — продолжил Утухенгаль. — Храм, величию которого нет равных должен быть воздвигнут на Идиглате у Черных врат. Только он спасет народ Киэнгира и даст мир и процветание.
Из всего сказанного Лудингирра для себя отметил два слова: «Черные врата». Он хорошо знал весь путь по Идиглату, ибо часто ходил с отцом на корабле и то место, о котором говорил Утухенгаль — самый узкий участок реки. Скалы там были черного цвета потому оно заслужило такое название.
Как-то давно, когда Тимахта говорил со своим сыном о наследстве, он упомянул Черные врата. По его словам, задолго до потопа, на этом месте не было никаких скал, а была плодородная долина и небольшое селение в ней, где жили черноголовые и амореи, жили в мире и согласии. Владели этим селением предки Лудингирры. Что случилось потом, и почему цветущая долина по обеим сторонам Идиглата вдруг исчезла — Тимахта толком объяснить не мог. Говорил, мол, боги забрали эту землю, и затопив ее, возвели скалы, а потом ушли. Скалы со временем покрылись песком и место это оказалось непригодным для жизни.
Так ли было на самом деле или это всего лишь семейное предание — теперь сказать трудно. Но если память Лудингирре не изменяет в доме должен сохраниться документ на право владения этим участком.
А в зале, тем временем, уважаемые старейшины напрягая свои извилины изо всех сил пытались понять слова своего царя и что скрывается за ними.
— Так повелели боги и так будет. — закончил свою речь Утухенгаль.
После царя слово взял Ургула.
— Дабы не испытывать терпение богов, строительство будет начато немедленно…
Далее он говорил про то, сколько рабочих должен предоставить каждый город для возведения храма и какую сумму пожертвовать на материалы. Лудингирра слушал вполуха, соображая сколько серебра затребовать из казны за эту землю, лишь изредка примечая весьма изумленные лица уважаемых людей Киэнгира. Мучал его один вопрос: почему царь, зная, что эта земля принадлежала предку Тимахты умолчал об этом. Может он забыл, а может решил если там никто теперь не живет, значит она является собственностью казны?
По окончании Великого совета, когда все стали расходиться, Лудингирра подошел к Ургуле с вопросом:
— Полагаю царю известно, что земля у Черных врат издревле принадлежала моему роду?
— Царю многое известно. — прищурил глаза Ургула.
— Значит мне за эту землю полагается плата. Не так ли?
Ургула промолчал.
— Какова будет цена и как скоро я смогу получить ее?
— Твои слова я передам царю. — ответил смотритель царской казны. На том разговор и закончился — Ургула спешно ушел в дворцовые покои, оставив Лудингирру в состоянии неопределенности среди опустевшего зала.
Уже дома Лудингирра вспоминая свой разговор, решил: «Видимо Ургула подумал, что я, усмотрев важность строительства, собираюсь много запросить за этот участок. Что если он превратно меня понял? Что он скажет царю, и как Утухенгаль поступит в таком случае? Не хотелось бы навлечь на себя царский гнев… Но с другой стороны — продешевить — тоже глупо…»
В одной из комнат в плетеном сундуке Лудингирра нашел табличку в которой право распоряжаться землями Верхнего Идиглата принадлежало деду, а от него переходило к Тимахте по смерти которого владельцем этих земель становится сын его…
— Отец, что это у тебя? — поинтересовался Нинмар.
— То, что сможет меня и тебя сделать очень — очень счастливыми… или несчастными… — ответил Лудингирра и сам удивился своим словам.
******
Ранним утром в дом Лудингирры постучали. Дверь открыла служанка Дамгулы. На пороге оказались три хорошо вооруженных военных и сообщили, что хозяину дома надлежит немедленно прибыть во дворец.
Лудингирра еще не успел проснуться, а уже шагал в сопровождении царской охраны, оставив дома не на шутку встревоженную Дамгулу и спящего сына.
— Почему за мной прислали военных вместо посыльного? — спросил Лудингирра и получил весьма лаконичный ответ:
— Такой был приказ.
В зале для приемов Лудингирру поджидал смотритель казны.
— Я передал твои слова царю. — сказал Ургула. — И ты получишь плату за ту землю, что принадлежит твоей семье. Но сначала тебе следует снарядить свой корабль и отправиться за диоритом к амореям. Таков приказ Утухенгаля. Без этого камня храм не построить. А храм будет огромным и камня много потребуется. По возвращении тебе выдадут серебро.
— К амореям? За диоритом? — не поверил своим ушам Лудингирра. — Но их вождь враждует с нами!
— Вражды больше нет. Утухенгаль смог договориться с ним. Торговать лучше, чем воевать, не так ли? Доставишь первую партию лично, а там уж дело само пойдет. Тебе опасаться нечего. Плата за камень — караван с зерном уже вышел из Урука. И дабы исключить недоразумения, тебе надо поставить корабли под загрузку раньше, чем прибудет караван. Камень для храма — сам знаешь — добротный нужен, что амореи в этом смыслят? Загрузят что попало, а плату возьмут… Какой потом с них спрос. Поэтому со сборами поторопись. Такова воля царя.
Слова Ургулы показались Лудингирре убедительными. И все же недостаточно для того, чтобы начисто прогнать сомнения… Но устыдившись собственного страха, Лудингирра не подал и вида.
Дома Лудингирра поделился с Эннамом тем, что услышал во дворце от Ургулы. Верный слуга выслушал спокойно и так же спокойно задал вопрос:
— Мой господин не находит странным, что ещё не возвели основание, а уже закупают диорит?
— Храм большой и камня много потребуется. — оправдывал Лудингирра волю царя. — Послушай, ты ведь сам аморей, знаешь их обычаи…
— Мой господин, все что я знаю о своем племени — знаю со слов моей матери… Их язык для меня чужой. И я не помню земли, где был рожден.
— И тем не менее я хочу взять тебя с собой.
— Мой долг служить моему господину где бы он ни пожелал.
— Распорядись, чтобы корабль готовили к отплытию.
После того как Эннам ушел на пристань, Лудингирра еще раз вспомнил слова царского казначея. И чем яснее припоминались детали разговора, тем больше сомнений закрадывалось в сердце. «А что если Ургула не говорил насчет платы за землю с царем? Почему сам Утухенгаль лично со мной не встретился? Или Ургула часть платы хочет забрать себе? И вся эта спешка… к чему?»
Лудингирра ходил вокруг скамьи, отделенной от остального сада стеной густого плюща. Прошелестела листва… Лудингирра решил разузнать кто может там прятаться.
Увидев испуганное лицо собственной жены, он и сам встревожился.
— Ты? Ты что здесь делаешь?
— Я… я случайно слышала ваш разговор и… — выдавила из себя Дамгула и осеклась.
— И — что?
— Действительно странно…
— Что именно?
— Что тебя Ургула посылает к амореям.
— Успокойся. — Лудингирра обнял жену за плечи. — Ургула здесь не при чем — это распоряжение царя, а к тому же…
— Знаешь! — Дамгула резко прервала рассуждения мужа. — Может тебе не следует отправляться к амореям?
Чрезвычайно резкий тон собственной жены изумил Лудингирру.
— Ты что такое говоришь?
Дамгула отвела взор в сторону.
— Почему ты молчишь? — допытывался Лудингирра. — Ты что-то знаешь и не хочешь мне говорить?
— Просто… я… Просто я не хочу оставаться здесь одна. Мне страшно.
— Тебе нечего здесь бояться. Ты же в своем доме.
Дамгула ничего не ответила.
— Может ты не здорова? Послать за лекарем? — спросил Лудингирра и сам не поверил в целесообразность этого действия.
Дамгула немного успокоилась или только сделала вид:
— Да, ты, наверное, прав… Мне что-то нехорошо…
В ночь перед отплытием Лудингирра долго не мог заснуть. Он ходил по саду, пытаясь представить себе, что его ждет в аморейских землях. Не спалось и Нинмару. Он пришел, прижимая к себе мягкий валик на котором обычно спал, устроился радом с отцом на скамье и спросил:
— Ты скоро вернешься?
— Скоро, конечно скоро.
— Маме плохо сегодня целый день… Почему?
— Ничего, пройдет… — Лудингирра и сам чувствовал себя не лучшим образом.
— Ты меня возьмешь с собой?
— Не в этот раз. — вздохнул отец.
— Ну почему? — возмутился Нинмар. — Тебя отец брал с собой, а ты меня — не берешь! Мне скучно здесь. Шибкини помогает своему отцу! И я хочу тоже…
— Не торопись взрослеть, сынок. Когда-нибудь придет и твой час.
— Скорей бы. — вздохнул Нинмар.
Корабль тихо покачивался на мутных водах Идиглата, поскрипывали снасти, Эннам отдавал приказы работникам, а Лудингирра с палубы смотрел на Дамгулу и Нинмара, смотрел и чувствовал, что видит их в последний раз.
До самого полудня шли на веслах, потом на попутный ветер поставили парус и корабль стал двигаться быстрее. И как только Эреду скрылся из вида, внутри Лудингирры что-то кольнуло: «Остановись!»
— Эннам! — крикнул он.
— Да, мой господин.
— С кораблем все в порядке?
Эннама такой вопрос озадачил.
— Вроде все… — развел руками верный слуга. — Если ветер не стихнет — наберем хороший ход… Моего господина что-то тревожит?
— Расскажи, что ты знаешь об этих людях. С ними можно договориться?
Эннам попытался угадать что хочет услышать его хозяин и никак не мог придумать ему ответ.
Распрощавшись со своим благоверным, Дамгула отправила сына домой, а сама решила сходить в храм и принести жертву. На рынке подошла к пузатой торговке, что сидела на своем стуле словно туча и продавала разные масла и благовония.
— Чего желает благородная госпожа? — оживилась туча.
— Храмовое масло… один кувшин.
— Желаешь поменьше или побольше?
— Вон тот, самый большой…
Пока осчастливленная туча доставала самый большой и самый дорогой кувшин с маслом, Дамгула заметила одного очень неприятного типа, что вертелся тут же возле прилавка. У этого типа была густая короткая борода и шрам через все лицо. Кажется, она его где-то уже встречала. «Пристань!» — осенило ее. — «Он шел за мной от самой пристани!» Испугавшись собственной догадки, забирая кувшин, Дамгула тайком бросила взгляд в его сторону. Тип со шрамом был все еще здесь и делал вид что рассматривает глиняную посуду на соседнем прилавке.
«Кажется, он понял, что я его заметила…» — Дамгула быстрым шагом направилась прочь с рынка. В какой-то момент она подумала, что лучше ей пойти домой и с этой мыслью оглянулась — человека со шрамом она не увидела. Успокоившись, она решила все же пойти в храм и попросить у Энлиля скорого и благополучного возвращения мужа домой.
Внутри храма не было ни души. Ни прихожан, ни жрецов. Даже ворчливый служитель — и тот куда-то подевался. Тихо и темно… На полу валялась корзина с фруктами и разбитый кувшин с жертвенным вином…
Дамгула прошла в гипар15 и сделала подношение. Страх заставил ее отказаться от молитвы, и она направилась к выходу, но путь ей преградили.
— Где еще можно застать набожную жену, после проводов благоверного? — голос Ургулы звучал особенно спокойно. Он был уверен в том, что теперь он добьется своей цели.
— Тебе мало твоих потаскух?! Уходи! Или я позову на помощь!
На это казначей лишь посмеялся от души.
— Может ты и не заметила, но здесь никого нет. — Ургула вцепился ей в руку выше локтя, но она вырвалась, схватила с жертвенного стола нож и крикнула:
— Не подходи! Клянусь, я убью тебя…
Ургулу это не испугало:
— Тебе не справиться со мной. И ты это знаешь.
— Тогда я убью себя. Тебя возбуждает окровавленное тело?
Ургула понадеялся на то, что сможет вырвать из рук женщины оружие. Он уже сделал шаг вперед, но Дамгула поднесла нож к собственной шее и несколько капель крови обагрили метал.
Тут заскрипели храмовые ворота и несколько человек вошли внутрь. Ургуле пришлось отказаться от своих планов. Он отступил и прошипел:
— Сегодня ты победила. Но так будет не всегда. От сердца говорю тебе: отныне твоя жизнь будет хуже, чем у самой подлой рабыни, ты забудешь о своем благородстве, и сама приползешь ко мне на коленях…
— Я никогда не стану твоей рабыней!
— Посмотрим!
Ургула вышел из гипара, и встретился лицом к лицу с Энасиром и его людьми.
— Надеюсь, достопочтенный казначей уже закончил свою утреннюю молитву? — слова начальника городской стражи были наполнены ненавистью до самых краев.
— А тебе что за дело?
— Не хотелось бы возносить хвалу богам под собачий лай!
Ургула не нашел достойного ответа — дернул челюстью и вышел вон.
А Дамгула стояла с ножом и долго не решалась выпустить его из рук. Только когда в храм зашли и другие посетители, Дамгула вышла в зал. Разорванная туника лишь едва прикрывала ее наготу. И в таком виде тяжело дыша, она пронеслась мимо изумленных Энасира, его людей и остальных молящихся.
Один из мужчин, что пришел в храм с супругой столь жадным взглядом проводил Дамгулу, особенно ее полуобнаженную грудь, что супружница не выдержала и прямо в храме молча влепила ему вполне заслуженную пощечину. Благоверный разом пришел в чувство, вспомнил что он тут не один и пришел в священную обитель просто помолиться.
