Хулиганский Роман (в одном, охренеть каком длинном письме про совсем краткую жизнь), или …а так и текём тут себе, да…

Сергей Николаевич Огольцов, 2018

…обличение, исповедь, поэма, основной персонаж которых минует множество форм – от несмышлёного младенца до мужика в расцвете сил – чтобы годы спустя поведать своей незнакомой дочери пронзительно горькую, порою до слёз смешную правду, одну только правду и ничего, кроме правды, о самой прекрасной эпохе с момента сотворения мира… В оформлении обложки использованы фрагменты работ мексиканской художницы М. Рыжковой.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хулиганский Роман (в одном, охренеть каком длинном письме про совсем краткую жизнь), или …а так и текём тут себе, да… предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Эпиграф:

Оно канешно,

Хотя шо ж,

А чуть шо,

Так сразу,

И — ага!.

Владимир Шерудило

~ ~ ~письмена по бересте

…Варанда…

…пригоршня случайных звуков…

…звучное ничто… как, впрочем, и любое имя…

Сюда от речки доносится лишь нестройный рык воды в неудержимом кувыркании через громады валунов загромоздивших, как попало, ей путь, бьёт без толку в их тупые лбы или затылки, беснуется, а зря, к ним и по темени не достучаться, плюёт взбешённо брызгами, клоками пены в их равнодушную апатию и — плещет торопливо дальше, но постоянно остаётся здесь и сейчас, в неистовом побеге из ниоткуда в никуда, под глуховатое буханье тамтама, изредка—ни в такт, ни в лад—разнокалиберною галькой по дну русла…

И давно её колбасит, Док?. Смело проставляй вечность плюс сегодня, промаху не будет… «Расы рождались и канули бесследно…», как втолковывал верблюдам своего каравана мудрый Абу-Лала, но те не конспектировали, а она всё так же катила через века, эпохи, эры, от истока в пред-начале всех времён.

Горные реки почти не меняются, в отличие от их имён. Стопудово, в Каменном Веке охотники этот поток помечали иными звуками, потому что всё течёт, всё изменяется, включая все кликухи с погонялами… А прикинь какая прорва неучтённых приблуд шастала по этим берегам, тут даже и сомнение берёт: кто переменчивее — извечная речка Варанда или шатия праздных шатунов?. И вот он я, очередной бродяга из бесконечной серии, не первый и не последний у её всегдашнего потока.

…ну, ты ващще мастак побалаболить, брат, нащот ни про шо… а и пока ты в теме, може выдашь, для повышения верблюдо-посещаемости, про эту «я», шо светанулась тут у нас, а?

Мелкий выплеск сильно обезвоженный, а на текущий момент и обездвиженный даже, распят поперёк старой доброй дырищи от Джойса, через которую будущее валом катит в былое—трубопровод от сопливого несмышлёныша до ворчливого старпера, и общего меж этими двумя всего одно лишь «я».

…и я! и я!. ты чё? забыл?. я тоже где-то промеж них, в нашем совместном странствии от пацанёнка к старцу, и не смотри, шо щас тут заторчал с тобой на бережку, я всё же двигаюсь к одной великой цели…

O, water! We be of one blood!

…опаньки!. и что это вот только что было?. выпендрёж начитанным багажом?. типа такой ликбезно грамотный?. так при раскладах нонешней глобальной коньюктуры токо панда ленивый не осилит хоть чёвой-то-там подшпрехнуть аглицким манером… вот и не́фиг, когда пóфиг, и поменьше вымахуйся цитатами всякими, кому они ващще упали на в такое время суток?.

Да, время в нашей компании самый ленивый котяра, похоже даже в дрёму впал под боком у моей одноместной палатки. Сумеркам по ту сторону нейлоно-полотняной стенки ещё ползти и ползти, пока сгустятся в темень ночи.

…точняк, ну, так скоротай их чем-то полезным, а?. типа там, письмо составить дочери, обещал же… слово не воробей, сам знайиш… а тем боле, шо заморишься заснуть в такую рань… только язык-то сильно не распускай, следи культуру выражений, партнёр… и не сильно налегай на эти грёбаные цитаты, лады́?.

~ ~ ~

Здравствуй, Лиляна,

(…звучит милозвучнее, чем «Варанда», а?.

…заткнись, и дело делай…)

похоже, я всё же начал письмо обещанное тебе при нашей встрече в Киеве… Зачем? Высыпать ворох запоздалых объяснений, смягчающих обстоятельств, алиби в доказательство моей кристально пушистой невиновности? Объяснить можно что угодно, переделать нельзя. Однако, слово дадено, осталось лишь держаться…

Как ни плющило меня твоё корректно официальное «выканье», как ни отхлёстывало величанье по отчеству, «Вы правы, Сергей Николаевич…», «Нет, не совсем, Сергей Николаевич…» Чёрт! Меня корёжило от этих дистанцинирующих «вич-вич-вич», но я сносил порку не моргнув и глазом, как надлежит настоящему мужчине преферансисту. Непросто сказать «папа» незнакомцу выплеснутому цифровой волной Интернет-Океана, тем более, когда тот и близко не похож на фотку ухаря из маминого альбома… Какой-то непонятный мужик, борода висит седая… Разве это папа твоей мечты, которого так не хватало в детстве? Тебе нужен был тот папа, а не этот старик. Вот уж, нет! Так что, наше прощальное объятие на перроне ты стерпела—для женщины под тридцать это без проблем—но и только. Лёд трещины не дал, ни на микрон не подалась холодная поверхность, сады не распустились буйным цветом, не переполнились весёлыми трелями скворцов, дроздов, синиц, щеглов, свиристелей, овсянок, пеночек, славок и прочих чижиков-пичужек сливаясь с ликованием фанфар Хэппи-Энда. Незнакомец, так и оставшийся тебе чужим, отвёл руки, и я дал слово написать тебе письмо. Так мы расстались, двое незнакомцев на Киевском Вокзале Поездов Дальнего Следования…

И всё ж, из нас двоих, мне повезло крупнее, по привычке, а ещё потому что в моей жизни тебя было куда больше, чем в твоей меня… Я запросто могу припомнить как ты пнула меня пяткой в нос поворачиваясь в животе своей матери. И тот белый стерильный кокон в моей охапке, когда я шагал из роддома, а ты спала в нём всю дорогу. Совсем неслышно… До сих пор от видеозаписи, не лазерной, а у меня в уме, теплеет на сердце. Ты в новогоднем хороводе с другими детьми своей детсадовской группы. Самый красивый ребёнок — ты, гладкая стрижка пепельных волос почти до плеч, чёрный шёлковый жилетик простеган ромбиками, колготки красной шерсти, и чёрные валенки, такие крохотные…

И я помню безлюдные воскресенья—ни души вокруг—на пустынной игровой площадке, но садик другой, хоть тоже по соседству, совсем заброшенный и тихий по выходным. Мы приходили туда ради качели. В движении, железо полдюймовых труб подвески вскрикивало терзающей ржавой нотой, что прорезала дремотную тишь площадки укрытой слоем жёлтых листьев. Горестные вскрики, словно стоны чаек, надрывали душу. Потому что я был папой-для-выходных… По будням я был далеко, пахал как папа Карло в СМП-615, на разных строительных площадках в соседней области, чтоб заработать беззаветным самоотверженным трудом квартиру для нашей молодой семьи и зажить своим домком, своим ладком…

Пока не грянула та выходная ночь в узкой спальне, что выделили твои дедушка и бабушка в трёхкомнатной их квартире для нашей начинающей семьи, где я лежал на одолжённом, от щедрот их, супружеском ложе, рядом со своей молодой женой, и по мне с костоломным хрустом прошёлся дорожный каток вести, которой поделилась милая…

За пару дней до выходных, один её знакомый катал мою любимую на своей Волге Газ-24. Увёз далеко за город, аж в Заячьи Сосны на Московской трассе, с которой съехал и припарковался меж деревьев… Он наклонился к ней, открыл «бардачок» над её коленками и вынул бутылку шампанского… мягкая музычка тихо лилась из мерцания радио в приборной доске, неяркий свет помог снять фольгу с пробки… Она пригубила немножко и с грустью сказала: «Отвези меня домой, пожалуйста». И он послушно завёл мотор…

Шёпот о целомудренной верности моей жены иссяк, сменился оглушительным набатом ночной тиши. Расплющенный навзничь, я задыхался под навалом рухнувших немой лавиной стен, в катастрофе уцелел лишь звук сонного посапывания из твоей кроватки в тесном углу спальни. Воздух уплотнился и стал непонятно жидким, привкус несвежего жира обволакивал каждый вдох. Жёсткая хватка сдавила мне сердце и, чтобы выдержать, не лопнуть под неумолимым напором, оно обернулось кремнем. Поддержку оказала лишь густая тьма вокруг, она сочувственно скрыла замедленную льдисто-холодную слезу, что выкатилась нежданно, сама собой, из уголка глаза и бесшумно сползла по виску — затеряться в корнях волос… последняя слеза моей жизни… Впоследствии, ту её тропку углубили морщины взбороздившие кожу виска, но слёз уже не было ни в одном глазу, никогда, ни в каком направлении. Ну разве кроме тех, что выжимаются ветрами, но такие не в счёт.

(…а чё-эт ты типа как закручинился, маненько?. аль снова нюнишься на тему рухнувших надежд, шо раздавили хлюпика на наковальне его же собственного сердца? но прыткое, блин, попалося, прям сей-секунд окаменеть успело…

…будь мужчиной, кореш… ищи утешений в простых истинах, и как раз таки простота делает с них полный верняк… а истина в том, шо никакая пахота на стройке, ни солнечные удары в голову поверх обморожений кожного покрова не предотвратят следующего раза, когда она не скажет «давай не будем», а вместо этого начнёт подлаживаться к особенностям интерьера в Газ-24…

…или вот ещё тебе истина неоспоримая, потому как простая: самые упорные припоминания минувших радостей не вернут тебе их, но стоит вспомниться чему-то гадостному так, походя, вскользь и—бац! — боль скрученная, зарытая живьём давным-давно, вдруг жалит заново… вона как тя прессует даже тут, за тыщщи вёрст от спальни всмятку, после миллионов мгновений перехода эстафетной палочки «я» от одного «я» к следующему…

…и вот что я тебе скажу, мой милый я… вышибай клин клином… куснула простая истина, а?. так шандарахни её не менее простым клином более широкого подхода, смени-ка «я» на «мы»… ведь мы ж кто такие?. подбрито-припудренное, или взъерошено-щетинистое (смотря какой банкует тренд в текущей моде) кодло приматов, где всякий позвоночный подчинён законам общим для всей стаи… незнание их не даст отвертеться от применения к тебе по полной, сам знайиш… вот и утешься этой простой истиной, смотай свои сентиментальные сопли на кулак и жди, покуда рассосётся это тягостное мозженье в яйцах…

…заткнись, мэн!. такие рэпы не для нежных женских ушек… хмм… похоже, заново придётся…)

~ ~ ~

Здравствуй, доченька

Наша встреча живьём оказалась чересчур краткой, чтоб убедить тебя отказаться от «Вы», но отвечать тем же не хочу, слишком втянулся быть с тобой на «ты», когда-то, давным-давно, вслух, потом довольно продолжительно в уме. Выставить себя холодным снобом особого труда не составляет, но только не с тобой, тут даже язык не повернётся. Нет, это не фамильярность, скорее просто… сам не знаю что. Ну и ладно, к делу….

Позавчера, далеко зáполдень, исполняя план изложенный тебе в прошлом имейле, я посетил высоты в окрестностях покинутой деревни Схторашен, с визитом к древнейшему жителю Нагорного Карабаха — Платану из семейства Платановых, в возрасте 2000 лет.

Жара стояла августовская, подъём—хоть и по уезженной грунтовке—крутёхонек, и задолго до появления дендро-великана, взгляд самовольно скакал вперёд и вверх: ну когда же покажется родник? Его обещали все из посещавших это место.

Большинство источников Карабаха обустроены на один манер—каменная кладка в рост человека врезается поперёк склона над корытом из тёсанных плит серого камня, ширина ёмкости немногим более полуметра, длина метров 5–6, а воды по колено. В правом конце оградительной стенки под прямым углом с нею кладётся ещё одна, короткая, не шире корыта, и из неё торчит обрезок железной трубы. Струя холодной воды с тихим журчанием падает в каменную чашу, что вмурована в стенку пониже трубы, на случай если у жаждущего нет при себе кружки. Из чаши, струя переливается в корыто для скота и прочей живой природы, но дикие днём не подходят. Наполнив корыто до краёв, вода покидает его через левый край и журчит под уклон ручейком, который сам выбирает курс поворотов.

Однако, источник рядом с деревом-великаном противоречил традиции и вода его текла в обратную сторону—слева направо. И, в продолжение сюрприза, из этого наоборотного источника не удалось мне утолить жажду, что весь подъём от павильона на повороте к райцентру Кармир-Шука пришпоривала меня видениями прохладно журчащей прозрачной струи… Пришлось облизнуться сухим языком, потому что под деревом я нарвался на матаг.

(…два чемпиона ходячих выражений в Армянском языке, а вместе с тем и самые потрясные по красоте и глубине их смысла:

1. цавыд таним; и

2. матаг аним.

Номер первый означает «я понесу твою боль». Так просто. Два слова. Неизмеримо бездонная глубь.

Ну а вторая пара слов это обет принести жертву—сделать матаг. Обычно матагом отмечается счастливое избавление. Допустим, если близкий родственник тяжко хворал, но выжил или, скажем, машина сиганула в пропасть, однако водителя спасли, значит, пора делать матаг. Для матага сгодится мясо любого из домашних животных, хотя выбор намекает на тяжесть угрозы просвиставшей мимо, а заодно показывает уровень зажиточности матаго-устроителя.

Плоть жертвы, после кулинарной обработки, следует разделить с родственниками и соседями, на что те откликнутся традиционным заклинанием ынтунели ыни («да будет принят»), а иначе это уже не матаг.

Впрочем, съедобность матага не обязаловка, подари поношенные, но ещё крепкие джинсы какому-нибудь доходяге и — ты сделал матаг. Суть любого матага в том, чтоб задарить, подмазать своей жертвой неведомые силы, которые рулюют судьбой, она же случай, он же фортуна…

И особо высокий IQ тоже без надобности, чтобы понять насколько взятки таким неясным марам скребут против шерсти служителей Богам Всемогущим с официальной пропиской в этом лучшем из миров. Впрочем, религии в законе на личном горьком опыте давно уж убедились в полной безнадёге попыток искоренить упрямые обычаи среди несознательной части своих конфессий—корячишься как чёрт на зоне, а толку фиг, да нифига! — и они научились мудро не замечать обрядные подскоки через костры в самую краткую ночь лета, масленичные хороводы, матагы и тому подобные непотребства. Им же хоть кол на голове теши! Бля..! Прости, Господи… Бурчат религии, но терпят.

Даже наираспробесподобнейшие выражения притупятся, коли применять их всуе, как обиходные фигуры речи:

Цавыд таним (я понесу твою боль), а чё за картошку не платишь? забыл?!.

Матаг аним (клянусь принести жертву), да я ж секунду назад дал тебе 6 монет по 100 драм! Карман проверь свой.

Цавыд таним (я понесу твою боль), я тут с утра торчу, у меня тех 100-драмовых битком.

Матаг аним (клянусь принести жертву), я за одну картошку два раза платить не стану. Пить надо меньше…

На базаре Степанакерта, столицы Нагорного Карабаха, народ торгуетсякорректно, с глубокимпоэтичнымсмыслом…)

Как уже сказано, не судьба мне была в тот день испить водицы из источника, что так манил, журчал воображаемой в мечтаниях прохладой, потому что в патриархально густой тени его соседа-великана полным ходом шёл раздольный матаг на сотню доброжелателей и из гущи празднества донёсся громкий крик «Мистер Огольцов!» Долго озираться не пришлось, дружеский, но неодолимый захват окольцевал мой бицепс и седовласый верзила повлёк меня к женскому столу, к сидевшей во главе его молодушке в теле. «Вы же нам преподавали! Меня помните? Как моё имя?» (…ну, во всяком случае, слову «мистер» я их научил, но имя-то как?..)

— Может быть, «Ануш»?

Моя угадка наобум вызвала общий восторг и нежную гордость, что их Ануш до сих пор не выветрилась из памяти преподавательского состава местного Государственного Университета. А её отец, устроитель матага, не послабляя ласкового стиска, повёл опознанного к месту освободившемуся в конце мужского стола, где мигом возникли свежая тарелка с вилкой, чистый стакан и непочатая бутыль тутовки, а тамада уже подымался с новым тостом про родительскую любовь и университетские дипломы…

Карабахская тутовка (самогон выгнанный из ягод шелковицы) по своей убойной силе не уступит «ершу» (смесь водки с пивом в пропорции 50-на-50) и «северному сиянию» (микстура из медицинского спирта и шампанского, да по 50 % от каждого ингредиента). То есть хочу сказать, что ракетное топливо из этой продуктовой линейки требует солидной закуси, несовместимой с принципами веганизма, тогда как в праздничном застолье разве что хлеб да жареная на шампурах картошка прошли бы тест на безубойное питание, ну и нарезанные ломтями арбузы. И всё же, доказать, что веганы тоже брутальные мачо, я браво хлобыстал тутовку на каждый тост, а мой сосед справа по имени Нельсон Степанян (двойной тёзка асса-истребителя времён Великой Отечественной войны) тут же переводил бутыль в пике над опорожненным стаканом, пряча хулиганскую усмешку в своих глазах небесной сини.

А потом мне как-то уже не до Платанов стало… Я немо подобрал свой вещмешок, увязанный с палаткой и спальником, и заложил медленный вираж поперёк склона в поисках уединения, а там, покачиваясь, но чётко контролируя процесс, установил свою одноместную Made-in-China.

Остатки вертикальности и мутнеющего самоконтроля ушли на то, чтоб добрести до ближайшего Дуба и поссать по ту сторону его могучего обхвата… Разворот кругом и шаг по направлению к палатке грубо толкнули меня вспять и шваркнули о бугристый ствол… Вяло и безропотно, спина моя сползла по рубцам коры до самого комля, где я и свернулся умученным калачиком… Сумерки сознания сгустились прежде мглы подступающей ночи. Крохотный кружок смыкающегося горизонта раскачивался в жестокой круговерти, волна неудержимой тошноты подкатила и стиснула, я перевернулся на бок и, балансируя на неустойчивой опоре локтя, блеванул за кряжисто узловатое корневище, затем рухнул обратно на острые грани коры упёршейся в мой затылок.

А рыбки страдают морской болезнью?

~ ~ ~

Дрожь озноба пробудила меня в холодном мраке. Не сразу удалось восстановить навыки прямохождения, но всё же я дошкандыбал до палатки, вплетая по пути изнеможённые, но глубоко прочувствованные стоны в какофонию жуткого воя и сатанинского хохота шакальих стай распоясавшихся на близлежащих склонах.

Эта ночь стала первой, что ткнула меня носом в отчётливую вероятность не дотянуть до предстоящего утра. Пронзённый ужасом, терзаемый острыми когтями, что впились сквозь рёбра грудной клетки, я затаился и ждал рассвета как спасения. Он всё же наступил, но облегченья не принёс, не выручал и жалостный скулёж, однако сдерживаться не осталось сил, всё отжала иссушающая муторность.

Хотя если удалось пережить эту ночь (шатко начинало складываться в сознании), значит надобен я ещё чем-то близлежащему Космосу. Первым делом, надо придти в себя, собраться, ну хотя бы с тем, что осталось…

Инвентаризация выявила недостачу верхнего протеза. Я притопал к Дубу, сел на корточки и тупо потыкал прутиком лужицу застылых блёв в развилке корневищ комля. Нету… хрен тут ночевал, и хрен на весь твой глюпый морда… нужно продрать глаза… давай, я в тебя верю!.

Взгляд с усилием приподнялся выше и вперёд. Ага! Напор прощального попурри ноктюрнов вчера настолько был силён, что протез перепрыгнул лужу и мирно переночевал на полметра дальше—на моховой подстилке—шакалам ни к чему, у них свои зубы на месте, а прочая прожорливая шушера не позарилась на кусок пластмассы за 20 тысяч драм…

Весь дальнейший день я провёл пластом под Вязом рядом с палаткой. Меня хватало лишь на синхронное переползание с тенью кроны дерева типа соловой мокрицы под гномоном диска солнечных часов… ах, как верно сказано «Надо меньше пить!», но—и я уже когда-то пытался это объяснить, не помню уж кому—у моей тормозной системы личные воззрения относительно золотой середины, вот и приходится глушить сколько нáлито…

И вчера же мне дошло, причём очень отчётливо, что близость долгожительной дендрореликвии мало способствует общей безмятежности кротких медитаций умиротворённо-созерцающим умом… Отдалённый шум матагных гулеваний сменявших друг друга под Платаном (правда, не с каждым прибывал КАМАЗ гружёный скирдою столов), а также коровы бредущие на водопой и обратно под присмотром пастушков-отроков, до отвращения охочих к общению с распростёртыми незнакомцами, как и случайные прохожие и проезжие верхом по тропе, оказавшейся слишком рядом, изумлённо оглядчивые на инопланетно-лиловый оттенок в синтетике китайского производства, плюс венчающее это всё, жесточайшее похмелье, бесповоротно подчёркивали насущную необходимость радикальной перемены места моего ежегодного побега на волю…

Вот почему только сегодня утром, набрав бутылку родниковой воды для предстоящего перехода, я присмотрелся к дереву в деталях для отчёта тебе. Действительно, одного миллениума мало, чтобы так вымахать. Нижние ветви гиганта размером со столетние деревья. Огромный ствол удерживающий всю эту рощу, в обхвате наберёт метров тридцать, но имеет расселину от комля, куда сбегает ручей воды источника (не тут ли зарыта собака такого долголетия?) и в ту же щель может заехать всадник, если пригнётся в седле пониже…

Я тоже зашёл в дерево и оказался в сумеречном гроте. Остатки дневного света просачиваются внутрь из сплошной тени под кроною снаружи, от входа и противуположного выхода. Неуютно, темно и сыро. Вокруг разбросаны куски плоского камня — пробраться по топкой почве к малость сдвинутому от центра ящику здоровенного мангала из старой листовой стали и неумелой сварки, что глубоко увяз ржавой арматурой ног в пропитанном водой полу. Неровные наплывы растаявшего воска с останками несчётных свечечек заполнили его до краёв, облили стылыми потёками бока, словно насекомое из юрского периода обляпалось сосновою смолой, да моря рядом нет, чтоб превратиться в драгоценность. От такой мокрушно-заунывной обстановки потянуло скорее обратно, в ясное утро…

Вот я и вышел, собрал вещички и зашагал прочь, а обернув прощальный взгляд к прославленному Платану, криво поморщился на те уродящие ножевые раны от рук любителей увековечиться на всякой достопримечательности, какая только подвернётся под их инициалы, даты и символику модную среди таких придурков.

Шрамы-метины подревнее вползли, подтянутые корой, метров на шесть от земли. Вырезанные пару столетий назад, самые верхние расплылись и спутались неслышным течением времени в неясные, нечитаемые, контуры по неровной ряби пятнистой коры неспешно влекущей напрасный труд кверху, в неизбежное забвение…

~ ~ ~

Я не пошёл вспять тем же путём, что два дня тому привёл меня к знаменитому дереву. Намного привлекательнее казался переход по гряде тумбов (так в Карабахе называют заокругленные горы, что тянутся плавными цепями волнистых кряжей поросших травами и лесом, в отличие от более рослых леров, которые мозолят небо голыми пиками каменных вершин), эта уловка позволит избежать спуск в долину Кармир-Шуки, откуда придётся топать и топать по шоссе до деревни Сарушен.

По совокупности всех этих причин, я свернул на почти неразличимую тропку, что забирала вправо и вверх по крутому склону, в полном неведении исполним ли мой хитроумный план вообще. Но раз есть тропа, то куда-нибудь она всё ж выведет, не так ли? Вот я и шагал по ней, вдыхая вкуснейшие ароматы горного разнотравья, любуясь обездвиженными волнами тумбов в потоках мягкой зелени и солнечного света, предвкушая беспредел красоты необъятного простора, что раскинется вокруг, когда подымусь на гребень кряжа.

И беспредел не подвёл своей недосягаемостью даже для самых утончённых Тургене-Бунинских эпитетов и наиизысканнейших мазков Сарьяно-Айвазовских кистей—и на этом непередаваемом, разумеется, фоне тропка вливалась в узкую дорогу, что пролегла из ниоткуда к ближайшему тумбу, где по ней спускались из лесу крошечные, на таком расстоянии, пятнышки пары лошадей, двух человек и собаки…

Мы сошлись минут через десять, лошади скоблили каменистую дорогу верхушками трёх-четырёхметровых молодых деревьев с отсечёнными ветвями, толстые концы хлыстов увязаны на спины тягловых единиц. Два пацана с собакой сопровождали топливо для обогрева их жилищ в предстоящую зиму.

Зайдя в лес, я встретил ещё одну партию дровосеков из трёх лошадей, трёх мужиков, и ни одной собаки. Мы поздоровались, и я спросил как пройти по вершинам тумбов к Сарушену.

Мужик с тугой, как бубен, кожей поверх структуры черепа в его лице над воротом когда-то красной, но давно застиранной до белизны рубахе, ответил, что ему случалось слышать про ту тропу, однако личного знакомства с ней не имеет, и что метров через триста мне попадётся одноглазый старик, который рубит там, и тот уж точно будет знать… Я прошёл сколько сказано, потом ещё триста или пятьсот метров, но так и не услышал топора; старик, должно быть, устроил перекур с дремотой или жевал свой хлеб-сыр…

Не доходя вершины тумба, дорога раздробилась на несколько троп. Я выбрал ту, что забирала круче, но скоро она пропала тоже, словно и не бывала. Вокруг стоял нехоженый горный лес, где недостаточно одних ног, без частого хватанья за стволы деревьев—весьма оздоровительно и отдыхательно, но не надолго… Я не стал выдыхаться карабкаясь к вершине в лоб, а решил обойти с фланга, в надежде не пропустить седловину перехода на следующий тумб.

Вдруг наплыло ощущение какой-то странной перемены. Стихли звуки летнего леса, странная сумеречность приглушила свет, стирая и без того нечастые пятна солнца на кустах и под деревьями. Что за дела, мэн? У облаков сходняк флеш-мобный?

Поозиравшись, я открыл причину — вместо Буков-великанов вперемешку с разреженной порослью у их подножий, меня окружала рослая чаща ровесников, чьи кроны смыкались на высоте четырёх-пяти метров в плотную массу листвы непроходимую для солнечных лучей, отсюда и оттенок излишней потусторонности.

Что-то толкнуло меня оглянуться и встретить упорный взгляд зверя… шакал? собака?. а-а!. тоже мне!. глянь на ширину хвоста… лиса, конечно, или, может, лис… молодой ещё, с охотниками не встречался…

— Привет, Лис. Я не Принц. И я не юный. Иди куда шёл.

Я двинулся дальше, уворачиваясь от длинных паутинных нитей, обходя, по возможности, колючие кусты, а в её отсутствие продираясь насквозь. Лис не отставал… И кто это пустил пургу, будто животные не выносят человеческого взгляда типа как уставься и они отводят свой? Лапша на́ уши!. Так мы и шли. Иногда, как благовоспитанный попутчик, я обращался к нему с той или иной вежливой репликой, но он всё отмалчивался. В какой-то момент я развязал вещмешок и достал кусок хлеба.

Сперва, он вроде и не знал как подступиться, но потом заглотал, как удав пачку дуста, не выпуская меня из контрольного прицела глаз. Или прикидывает как смышковать, когда и где? Не газуй, партнёр, нам спешка ни к чему… И только лишь когда между деревьев заяснел широкий свет солнечной поляны, он принялся поглядывать назад и скоро растворился вовсе. Прощай, Юный Лис из молодого леса!.

Я вышел на поляну и понял, что без малого замкнул круг в обход вершины, но так и не нашёл перехода на следующий в цепочке тумб. Под скалами в отдалении маячила пара ветхих крыш, которые я приметил ещё на подходе к этому лесу. Ну и хватит с меня поисков вымышленной тропы, где тут спуск в покинутую деревню Схторашен?.

Вскоре подвернулась круто закрученная тропка, что вывела меня в тутовник двухсотлетних Шелковиц, откуда я прошёл к деревенскому роднику вкуснейшей, до невозможности, воды—куда тому приплатановому! Дальше тянулись тридцать метров улицы мощёной валунами и булыгами с парой домов гнобимых джунглями переросшей их Ежевики. Улица резко оборвалась, сменившись едва различимым пунктиром грунтовки по спуску обращённому в долину Кармир-Шуки.

(…деревня Схторашен была покинута до Карабахской войны 90-х, поэтому дома её не сожжены и сохранились жестяные крыши, чтобы сгнить под ежевичной обрешёткой.

Деревня эта, как и многие другие, пала жертвой маразматического решения Советского руководства «О Переселении Жителей Высокогорных Населённых Пунктов в Более Низинные Места». На тот момент Союзу Советских Социалистических Республик перевалило уже за семьдесят и он впадал в старческие отключки — дементия не щадит и политические системы, что повторяют жизненный цикл людей, своих создателей.

Всегда на всё согласные власти тогдашней Нагорно-Карабахской Автономной Области, подобно другим политическим образованиям в Кавказском регионе, рабски исполнили директиву свихнутого Старшего Брата и прикончили не одну деревню.

То есть, при всём почтении к тем, кому за 70+, я воздержусь от посещения их клубных вечеринок Давай Поаксакалимся!.)

Спускаясь вниз, неизлечимо верный большевистским традициям, я сделать ещё пару попыток срезать путь, ну, хоть немножко! Однако оба отклонения упёрлись в глубокие ущелья и отвесные скалы, так что шоссе меня дождалось точно там же, где я его покинул два дня назад — возле павильона-закусочной «Платан Тнчрени».

(…ласково ведёт судьба послушное чадушко, а упрямых неслухов волочит за волосья к одному и тому же, неизбежному, месту назначения…)

После пары поворотов плавного серпантина, шоссе взяло неотвратимо прямой курс на перевал из раздольной долины Кармир-Шуки. По наклонно уходящей вверх обочине, я топал сквозь тошнотную, но чем-то и зовущую вонь перегретого жарой асфальта. Тяжко дыша, обливаясь потом, я шёл, шёл, и шёл. Всё чаще и чаще приходилось сдвигать лямки вещмешка на плечах в бесполезных усилиях выбрать место, где они не впивались бы так больно, но через пару шагов те вновь врезались до кости всем грузом заспинной клади. Соль пота ела глаза, которые уж не резвились, не прядали по сторонам, не чумели от чарующих красот природы; взгляд отупело полз по асфальту крупного помола, едва уворачиваясь из-под обшарпанных армейских ботинок, что втаптывали в дорожное покрытие мою шагающую тень, которая мало-помалу начинала уже удлиняться. И всё-таки порою взгляд вскидывался, по собственному почину, в надежде высмотреть сквозь капли пота на ресницах тенистое дерево у обочины, хотя я знал на все 100 %, что до самого перевала ничего такого и близко не предвидится. Раза два я покидал асфальт сбить жажду ягодами Ежевики с кустов вдоль основания насыпи шоссе. Увы, в этом году нас ожидает ежевичный недород, хотя будем надеяться, что мне случайно подвернулась бесплодная полоса, потому что терпеть ненавижу распространять панику…

И снова топали ботинки вверх по неумолимо наклонной плоскости асфальта…

~ ~ ~

Для развития персональных навыков предвидения, не ищи тренера лучше, чем горы… И когда прямая бесконечного подъёма достигла перевала, чтобы превратиться в горизонтальные извивы с поворотами, которые послушно следуют рельефу цепи покинувших широкую долину тумбов, я мог уже предсказать не только запросто, но и наверняка, что полчаса спустя обернувшееся неразличимым (если наблюдать из данной точки) пятнышко меня (который пока ещё тут) свернёт, исчезая за самым дальним склоном во-о-он того тумба, а ещё через десять-пятнадцать минут, не доходя с полкилометра до деревни Сарушен, я сойду с шоссе на грунтовку, которая полого тянется на самое дно тамошней долины вдоль речки Варанда, а уж там-то всё будет хорошо и тени сколько хочешь, и деревьев, и родник прохладной воды на каменистом берегу реки…

Предсказание сбылось один к одному, а когда грунтовка подвела к мелкому броду через наполненное галькой русло, перед резким подъёмом к деревне Саркисашен, я с ней расстался и пошёл сквозь живой туннель Орешника на берегу, чтобы в конце туннеля открылось непривычно ровное поле над излучиной реки вдоль тумба-великана на противоположном берегу.

Попробуй представить футбольное поле вскинувшееся почти на дыбы и поросшее широколистым лесом до самой вершины этого стоячего стадиона. Из-за крутизны склона, кроны деревьев не загораживают друг друга, а поднимаются всё выше и выше чередующимися рядами, и у каждой кроны свой оттенок зелёного, один из 200—чуть-чуть не такой как у остальных. Можешь представить этот сон наяву? Если да, то легко разглядишь и меня на этом берегу реки, валяюсь тут на спине под мощным Грецким Орехом, на подстилке из листвы опавшей за прошлые годы—сухая, ломкая, мягкая труха.

Вот он — я, наслаждаюсь оргией зелёного потока, что струится вверх по тумбу за рекой, любуюсь глубокой синевой небесной выси, наблюдаю игру широкопалых листьев Грецкого Ореха, как поколыхивают в своих ладонях солнечные пятна в чуть шелестящем ветерке над головой. Ха! А жить-таки чертовски здорово, и так вот растянуться и думать про то или про сё, или совсем про ничего. Единственный вылом — ни души вокруг, чтоб этой красотищей поделиться… блин! забудь! я этого не говорил… мне давно не новость, а и в привычку даже, что такие моменты происходят лишь когда один. Главное, сдержать свою мегаломанию в узде, чтоб и не пикнула, и не рыпалась подкинуть какую-нибудь безобидную на вид мыслишку типа чем больше пространства на душу индивида, тем выше его зна́чимость и ранг…

Давным-давно, случилось мне листать лощёный журнал на Немецком, вернее его огрызки, в довольно потёртом таки состоянии. Заглавная статья посвящена господину Херцогу, владельцу крупного химического концерна. Один из тех сиятельств, которым западло соваться в политические игры, они эту крысиную возню предоставляют президентам, премьерам, соперничающим партиям und so weiter, однако малейший поворот руля внутри их вотчин определяет весь внешнеполитический курс Германии (на тот момент ещё без ГДР).

Статья пестрела красочными фотками, а на развороте ближний план Herr Херцога на фоне личного парка в его же заднем дворике—гектара два через расчёску стриженной травы вперемешку с напедикюренными деревьями из позапрошлого столетия—и парочка его внучат-херцогинят, блондины в локонах, пускают стрелы между двух деревьев под его левым ухом типа купидончиков или там в Робин Гуда играют.

Его праотцы, бродячие Евреи-челноки, пешком верстали весь Шёлковый Путь, туда и обратно, приносили китайский ширпотреб на продажу феодальным герцогам, баронам и прочим титулованным бандитам средневековья. А эта погань варварская устраивали пейсоносным коробейникам всяческие зверства и мучительства. Ну а нынче банкует он, пахан по полной, да… монарх крупного индустриального царства. Но счастлив ли? Сомненье брало, если приглядеться к потёртому выражению лица Herr Херцога посреди его холёного оплаченного-муками-предков-и-личными-достоинствами парка…

Ну ладно, оставим в стороне все эти августейшие рояли, а как насчёт меня-то? Счастлив ли я, вытянув ноги под сенью лиственного балдахина, под опахалом ветерка, вкушая негу сладостной прохлады… ничего не забыл?. а ну там ещё, наверно, про струны струй журчащих… впрочем, суть не в этом, главное — охренеть какая усадьба! ты ж погляди какое поле стрёмное, с травой по пояс, и в нём полно увесистых, с кулак, шаров-колючек симпатично-сизого отлива, шипастых, как булава, и тот вон тумб-Камелот над потоком, высоченный как башни многоэтажек, что громоздятся вдоль шоссе от Киева в аэропорт Борисполь. Чего тебе ещё надо для счастья, а?

Вопрос, конечно, интересный, если внимательно вдуматься… Жаль, вещмешок без дверцы с зеркальцем, чтоб ставить самому себе диагнозы по гордому выражению хрюкальника.

~ ~ ~

Этот рай земной мне подвернулся шесть лет тому, когда Министерство Образования Нагорно-Карабахской Республики—ново-независимого, само-провозглашённого, но так никем и не признанного государства (да! не спорю! откликнулись пара горсоветов из посторонних полушарий), поскольку мудрые державы на свою жопу приключения не ищут: «Ты, касатик, прав по всем статьям: юридическим, морально-этическим, этнографическим, сейсмо-футурологическим, но у тебя же в недрах нефти ни шиша, так ты, душа моя, иди-кось, гуляй отседова…»—устроило тут как бы пионерский палаточный лагерь для школьников Степанакерта.

Сатик тогда отработала в нём две лагерные смены. Подряд. Я попытался заикнуться, предварительно и довольно скромно, с предложением оставить кровинушек наших под мои отеческие опеку и радение, но, и вполне ожидаемо, инициатива получила должный отфырк… Не сказать, что я очень уж так совсем настаивал, но всё равно довольно яркая демонстрация наличия доброй воли с моей стороны, нет разве?. И потому Ашоту с Эммой почти всё лето пришлось коротать под маминым крылом, две лагерные смены, от звонка до звонка, в отрядах соответственно их возрасту и полу.

А старший ребёнок в семье, Рузанна, к открытию лагеря сдала экзамены за второй курс Госуниверситета и махнула к ним, на должность самопровозглашённой Пионервожатой. С развалом Советского Союза должность эта приказала долго жить, да и пионеров стало не сыскать, кроме как в нетленных шедеврах Советской кинематографии… Но я всегда готов принести соболезнования родственникам любого тормознутого форс-мажора, что не увернулся там, где Рузанна шла к избранной ею цели… Так что, для всего лагеря, она стала Пионервожатой, в платёжной ведомости должность не значилась, но она и не переживала.

Оставшись один дома, всего за пару недель бессемейной жизни я смертельно устал от непривычной тишины вокруг и однажды под вечер покинул место жительства в направлении деревни Сарушен, приобретя пачку печенья и каких-то конфет в магазинчике на выходе из города. (На тот момент в своём развитии, я уже дорос до понимания, что радость встречи с папой нужно закреплять, чем слаще, тем лучше). Пешком и на попутках, мне удалось преодолеть двадцать с чем-то километров до деревни и, уже в темноте, я пришёл в лагерь.

Как раз на этом месте, где я сейчас лежу, стоял холстяной складной табурет лагерного Директора, Шаварша, на который, кроме него, никто не смел садиться, правильный престол не под всяк зад заточен. На широком стволе этого Грецкого Ореха, уже тогда расщеплённого ударом молнии, висела одинокая яркая лампочка, которую с тихим урчанием питал задвинутый за спину дерева генератор. Свет рассасывался темнотой над парой длиннючих столов из листового железа врытых пунктиром вдоль края поля, по обе стороны каждого стояли как вкопанные (такими они и были) узкие скамьи из того же хладоточивого материала. Два непроглядно-чёрные приземистые пирамиды армейских палаток, каждая вместимостью на взвод военнослужащих, силуэтились в тёмном поле: одна девочкóвая — для Воспитательниц и всех прочих девочек лагеря, вторая для мальчиков и Физрука. Чуть в сторонке, рисовалась двухместная палатка Директора Шаварша и его жены на должности лагерной Поварихи и Медсестры. Глубже в поле, метров за тридцать правее палаток, тихий костёрчик лениво лизал короткими язычками пламени конец сунутого в него бревна, целый ствол, в общем-то, с отсе́ченными сучьями, чтобы легче пропихивался вперёд, по мере прогорания, в мерцающие угли уже отпавших от него кусков…

Все лагерные Воспитательницы рекрутировались, естественно, из учительниц городских школ, которым хватило света одной лампы, чтобы опознать меня и тут же кликнуть Сатик. Рузанна прибежала следом. Моё появление обрадовало обеих, хотя Сатик внутренне напряглась, готовая дать отпор излишним сентиментам, что не успели за минувшие две тыщи с чем-то лет укорениться и доказать свою необходимость в процессе выживания.

Был поздний вечер после трудного дня и легкомысленно посягать на основополагающие ценности меня не очень-то тянуло. Я держался с пристойным достоинством и послушливо сел с краю — на холод железа под задом, за холод железа под локтями. На столе разворачивался лагерный ужин. Благодарно и не прекословя, принял я тарелку жидкой каши из непонятной крупы, ложку из алюминия и осколок рубила из когдатошнего хлеба. И я даже попытался отгрызнуть кусочек от этой археологической находки орудия Каменного Века, хоть сразу видно было, что это не для пластмассовых зубов; пришлось вежливо заныкать артефакт под край тарелки и сосредоточиться на вареве…

(…как умудрились воссоздать слепок счастливого пионерлагерного детства времён Советского благоденствия в непризнанной стране, чей Министр Образования, в приступе гласности, признался, что его министерство не располагает средствами даже на покупку футбольного мяча для Школы № 8?

Скорее всего, Армянская Диаспора прислала грант на это дело и в конце лета получит аппетитный доклад с приправой искреннего ликования: «На $40 000 вашего щедрого дара, все школьники Степанакерта, столицы новонезависимой Нагорного Карабахской Республики, поимели уникальнейшую возможность…»…)

Реляция гипотетическим донорам от непойманных грантокрадов прервалась радостным писком Эммы притиснувшейся к моему боку. Я ласково гладил её гладкие волосы и узкие плечи дошкольного возраста, задавал вопросы о чём-то, она отвечала и тоже о чём-то спрашивала. «А где Ашот? Не знаешь?»

Она указала на дальний конец примыкающего стола, где свет от лампочки изнемогал в неравной борьбе с ночью. Ашот сидел там, забыв об ужине, разиня восхищённый рот на высившихся вокруг него старшеклассных недорослей в их неумолчном ржанье и гоготе птичьего базара со скал арктических морей… Я достал гостинцы из кармана моей летней куртки и отдал Эмме — иди поделись. Она отошла, тая в темноте обступившей пыл перепалок и бряцанье посуды о холод железного стол…

Ужин плавно перетёк в трапезу взрослых. Воспитательницы чинно и педагогично пили сухое-полусладкое. Физрук, Директор, Участковый из ближней деревни, и я довольствовались неизменной тутовкой. Всем на закуску шла мелкая рыбёшка, которую днём Участковый трахнул в речке разрядом из одолжённого в лагере генератора, а затем казнённых (без стула, но электричеством) дожаривала лагерная Повариха, она же Медсестра, она же жена Директора…

Группа подрастающего поколения приблизилась к застолью с челобитной о позволении им потанцевать и Шаварш милостиво соблаговолил сдвинуть лагерный отбой на полчаса. Тем временем, я спросил Рузанну про Ашота. Она сказала, что тот уже спит в палатке мальчиков и вызвалась сходить за ним, но я ответил: «Не надо. Не буди».

Подростки собрались у костра и танцевали под музыку из колонки подвешенной на дерево возле офанарённого Ореха. Вначале мне показалось странным, что все, как один, выплясывают спинами к руководству за столом листового железа, но пришла догадка — каждый пляшет со своей персональной тенью, такой прыгучей, так далеко отброшенной в ночное поле светом лампы-одиночки. Затем Директор лагеря объявил, что хватит с них, выключил генератор и удалился в двухместную опочивальню своей власть предержащей палатки…

Некоторые из отдыхающих в уникальном лагере прокрались—по́ двое, по́ трое—обсесть тихо обугливающееся бревно, чтобы, часов до двух-трёх, взаимно ущекотываться—до всхрюков, до вскликов, до приступов—так и не превзойдёнными со времён палеолита анекдотами либо стращать друг дружку ужастиками, что вошли в моду при царе Горохе, под сочувственным присмотром Воспитательниц, их школьных училок, сменявших одна другую в ходе негласной ночной смены…

Я выдержал до часу, прежде чем согласился на свободную койку в мальчукóвой палатке и оставил Сатик отбывать её очередь у костра, потому что в шесть утра должен был выйти на автобус до Степанакерта….

Годы спустя, я спросил Ашота почему он не подошёл ко мне в ту ночь. Он отвечал, что о моём появлении ему сказали лишь на следующий день, когда я уже покинул лагерь. Ответом на мой вопрос о печенье с конфетами, послужило недоуменное пожатие плеч… Эмму я не виню. Шести лет от роду, схомячить втихаря печенье, что попалось посреди лагерного пайка — это здоровое проявления уместного и обоснованного эгоизма. Но бедный Ашот! Каково вырастать с мыслью—и пусть она давным-давно погребена и надёжно забыта, от неё никуда не деться—что твой отец не захотел подойти к тебе? Изо всей семьи только к тебе одному отец твой подойти не захотел…

Ладно, кто старое помянет… или, цитируя ежедневную поговорку моей заключительной, но самой почитаемой тёщи, Эммы Аршаковны, «кянгя ли-и!»

~ ~ ~

И-иии! Чёт меня на блюзы сковырнула эта уединённо роскошная ширь ёмкостью на одну персону… Скажем дружно — нафиг нужно! Посидели, а теперь похулиганим… Вперёд, каналья!

Не углубляясь в чащу на крутом склоне, я прочёсываю опушку вдоль поля, выдёргиваю сухой сук отсюда, усохшее деревце оттуда на старую коровью тропу. Продвинувшись таким манером метров на двести, я иду обратно, подбирая заготовленный сушняк с валежником. С грузом из охапки дров, возвращаюсь в бывший лагерь и снова выхожу за недособранным. Раз и ещё полраза. Готово.

Следующий шаг — ломка топлива для готовки блюда «пионеров идеал-ал-ал», звонко воспетой картошки печёной в костре. И этот кусок работы приходится исполнять голыми руками, потому что при мне и ножа даже нет. Порой людей, в натуре, раздражает факт моего безоружного бродяжничества и они изумлённо заводятся стращать меня волка́ми и бандитами. Однако до сих пор, за все свои побеги на волю, мне встречались только олени и лисы, да пару раз медвежьи следы, ну а бандитам явно лень устраивать на меня засаду в тумбах. Единственный, но неизбежный натяг, когда посреди ночи задёргается вдруг очко от непонятных лесных рявков рядом с палаткой. Но тут уж ничего не поделаешь, и если б я даже на себе калаш пердолил с полным боекомплектом, то и он бы заморился сгладить во мне симптомы такой реакции.

Правда, без нападения не обошлось. Тогда я ночевал под кустом в окрестностях деревни Мекдишен в своём спальном мешке обёрнутом куском синей синтетической мешковины, на всякий. (Абсолютно бесполезная хрень, в дождь секундально промокает, но это было до 2000 года, когда купил свою одноместную Made-in-China.) Где-то после полуночи, два волкодава из сопровождения запоздалого всадника наткнулись на моё гнездовье под кустом. Вуй! Вот они взлаяли у меня над головой! Их хозяин, как подъехал со своим фонариком, тоже оторопел от невиданного явления в родных краях, но синий куль проорал ему из-под куста, что я турист из Степанакерта и поскорей уйми своих зверюг. Мужик завёл было знакомую херню насчёт волко́в с бандитами, на которую у меня уже зла не хватало, и я кратко отвечал, что после его сучьих гампров мне вообще всё пох… ну в общем… не испугает, как бы…

А во время ночёвки на Дизапайте, третьей по высоте горе в Карабахе, полчаса спустя туда же поднялись ребята из Хало Траста. Это такая международная организация с британской пропиской, которая финансирует и обучает технике разминирования аборигенов горячих точек на всей планете, потому что у конфликтующих сторон есть пакостная привычка натыкивать уйму минных полей для убиения живой силы противника, неважно военных или гражданских. Побочным эффектом является геноцид животных—как диких, так и одомашненных—бедные создания, как правило, понятия не имеют о политической ситуации в ареале их обитания. Мы же в ответе, за тех кого приручаем, или как?

Короче, местные сапёры, обученные британскими аборигенами, взобрались на Дизапайт в свободное от службы время, с наступление ночи после их рабочего дня, для принесения просьбенной жертвы, потому что на вершине той горы с незапамятных времён стоит каменная часовенка, которую нужно обойти, трижды, для получения «добро» на твою просьбу от распорядителей судьбою.

Конечно, парни из Хало Траста пришли не с пустыми руками, а притарганили жертвенного петуха дляпросьбенного матага. Но поскольку на матаг двинули с бухты-барахты, они упустили прихватить с собою нож и раздосадовались отсутствием у меня такого снаряжения… Однако молодцы не растерялись, с лёту изобрели новую технологию и оттяпали голову жертвы осколком горлышка водочной бутылки из кучи мусора после предыдущих матагистов.

И только в том году, когда я взобрался на вторую по высоте (и совершенно чистую) вершину, Кирс, со мной была имитация швейцарского армейского ножа, подарок Ника Вагнера. У него в ручке до фига всякой всячины: вилка, штопор, и даже пилочка для ногтей. Не помню куда я его потом запропастил.

Но сколько бы я тут не выделывался, в павлиньем хвосте моих бродяжьих достижений отсутствует региональная вершина номер один. Линия фронта незавершённой войны между Азербайджаном и Арменией проходит через неё. Так что, если не одна сторона, так другая меня не пропустит, а может, без вопросов шмальнут синхронно.

Всё это к тому, что ломать сухие ветки руками, технически, не слишком-то и сложно, и вскоре я заготовил две немалые кучи дров для костра. Когда первая прогорит, нечищенный (таков рецепт) картофан надо закопать в горячий пепел, а сверху навалить вторую, чтоб и она сгорела. Но это не сейчас, сперва установлю палатку, а то крутой тумб за речкой уже напрочь загородил солнышко и от Варанды потянуло сумерками…

(…в каждом человеке сидит пироман…

пировали пироманы пирогами с Пиросмани…”

Поначалу смахивает на недошлифованную скороговорку, а потом, исподволь, подкрадывается жуткий разделительный вопрос: Пиросмани тоже пировал в компании или он как бы таки начинка в тех пирогах?.)

Очень удачно вышло, что мне не удалось сломать этот толстый сук при заготовке топлива и теперь, чтоб не устроить пожар на всё поле, систематическими кругами обхожу кулинарный костёр и пресекаю попытки к бегству шустрых выплесков пламени… Но вот костёр уже обведён чёрной ретушью сгоревшей травы, часовой-дубиноносец сменился праздным зевакой над весёлой пляской огня поверх кучи сучьев, а дрын обращён в посох для по́дтыка моего опорно двигательного аппарата…

А что тебе видится в языках пламени или в трепещущем мерцании чёрно-белых головешек разваливающихся на угольки?

(…мы были семенем, потом ростком, потом ветвями, почками…)

Теперь, превращая посох в кочергу, я разгребаю жар их воспоминаний — сделать ямку на дюжину картошек, обед и завтрак, 2 в 1. Огонь ест дерево, я ем картошку, меня едят мошки…

(…кто не ест, тот не живёт, даже паиньки-кристаллы жрут втихаря пространство своим безубойным ростом.

Но сожрать время даже не пытайся, потому как его вовсе нет. Время это ржавая селёдка сбивать со следу лопоухих легковеров. Элементарный лохотрон. Подменка словом «время» того, что, по сути, серия различных состояний пространства. Какое-то место освещённое солнцем слева — это утро, то же самое место в подсветке справа — вечер. Проще простого. День как единица измерения времени? Да не транди ты! День всего лишь разница между двумя состояниями пространства. Яблоко прибавить яблоко получится пара яблок, а не единица времени, блин! Чушь собачья!

О, прости, милая! Тих-тих-тих… Ты не пугайся только, всё хорошо, серый волк далеко, за лесами, за горами, а тут всё схвачено и под контролем…

Ну да, как-то само собой выходит, лишь только нарисуется эта сладкая парочка, пространство и время, у меня враз катит расширение сознания, совсем чуть-чуть, почти и незаметно даже, если не слишком присматриваться. Но как только взбредут эти гады на ум, хоть даже и слегка, мимоходом—хрясь! — треск короткого замыкания, весь взъерепенюсь, и — пошёл лепетать взахлёб полную галиматью и ахинею. Горожу чёрт-те что, где и Господь ногу сломит… Ни дать, ни взять — реинкарнация того чокнутого юродивого, Василия Блаженного, только накрученный по смежной тематике.

Но не буйствую ничуть. Вот уж чёрта с два и Боже упаси. Оба могут засвидетельствовать, что в ходе приступов никто из гражданских лиц и разу не пострадал, никоим образом. Наплету несуразицы, да сам в ней и запутаюсь, тут и бзику конец, а дальше на мне опять хоть воду вози, или чё уж там навьючат на покорную спину кроткого йеху…)

~~~~~

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хулиганский Роман (в одном, охренеть каком длинном письме про совсем краткую жизнь), или …а так и текём тут себе, да… предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я