Наследие
Расстроенный, потрясенный беспощадностью, кровожадностью лесной воительницы, перепачканный илистой жижей и глиной, печальный Егорка сидел на возвышении, нервно болтал босыми ножками на приступочке домика на высоких сваях. По-хантыйски домик назывался «лупас», служил, в прошлом, охотникам и просысловикам амбарчиком для хранения съестных припасов.
Из добротного бревенчатого дома, краеведческого музея вышел отец Егора, археолог Артем Плещеев, с русой бородкой, с разлохмаченной, как и у сына, шевелюрой, с беспечной улыбкой неунывающего бродяги. Следом выбрел старший его брат, смотритель музея, беспалый охотник Арсений Тропинин, «Дедарс».
— Говорят, нынче Барсово городище ковыряете? — спросил с уважением Тропинин.
— Копаемся по-малёху. Месяца полтора назад бронзовый век нарыли. А так — всё по мелочи. Даж на кандидатскую не наберу.
— Приезжай по осени с сыночком, — пригласил Тропинин, — пройдемся вверх по Тромьегану, покажу стойбище древних.
— Ханты? — уточнил Плещеев.
— Кто знает? — подёрнул тяжелыми печами Тропинин. — Медведю поклонялись. Черепа — на деревьях покоятся, выбеленные временем, дождями, снегами. Может, и ханты. Может, какие другие люди с Конды44, может, с нашей матушки Оби.
— В сентябре Егорке в первый класс, — озабоченно пояснил Плещеев, подошел к сыну, снял его подмышки с приступочки лупаса. — В Мансийск, в новый интернат учиться отправлю. Сам на Урал подамся. Похоже, захоронение стрельцов Ивана Мансурова нашли. А там еще дальше, на Тунгуску приглашали. Не дает мне покоя загадка инопланетного пришельца.
— Ну-ну, вечный бродяга. Никак не угомонишься, как и твой батяня? — Дедарс приобнял брата за плечи, но обратился к Егорке:
— Понравилось, малец, мое хозяйство?
Ответа от угрюмого племяшки не дождался.
— За кораблик не переживай, — прогудел охотник.
— Да уж! — возмутился Егорка и фыркнул, едва сдерживая слезы. — Дурная психоза стрелой пожгла.
— Какая психоза? — неприятно удивился Плещеев. — Какой стрелой?
— Водится тут в лесах одна дикарка, — невесело усмехнулся Тропинин, для успокоения Егорки шутливо пояснил:
— Видать, сама Эвихон пожаловала. Царь-девица. Так ханты говорят. Угрожает пришлым и чужакам. Они же землю предков портят, черную кровь пускают. Прости ее, сынок. Откуда ей знать, что батяня твой — хороший человек, ученый, археолог, этнограф. Для нее и ты — чужак… А сколько перьев на стреле было, не приметил?
— Нет! Не приметил, — злобно проворчал Егорка, совершенно позабыв от пережитого ужаса, что одна стрела осталась торчать в досках мостков, другая увязла в прибрежном иле. — Далеко ж был кораблик. Аж посерёдке реки. Вот же дурнина такая! Еще стреляется… Убить же человека можно! — расстроенный, перепачканный грязью мальчуган, не попрощавшись, медленно побрел к списанному, армейскому зеленому «уазику».
— Слегка того… наша лучница, — пояснил Тропинин удивленному отцу Егорки, покрутил обрубком пальца у виска, но пояснил, по-доброму усмехаясь в пожелтевшие прокуренные усы:
— Не переживай. Всё обошлось. Похоже, лесные духи твоему сыночку посватали своих дочерей. Гордись, Артем, сыном! Евихон не каждому сватает…
— Перестань дурить, брат. Сумасшедших в роду хватает, — недовольно проворчал Плещеев.
Тропинин благодушно улыбнулся, крепко пожал руку брата на прощание.
— И тебе, мой друг, «Нови лох»45, пора остепениться. Все пальцы медведю-то не скармливай. Оставь себе парочку, — пошутил Плещеев, кивнул на левую, почти беспалую руку охотника, без верхних фаланг четырех пальцев.
— Оставлю, — пообещал Тропинин. — Ложку-то держать по старости надо чем-то… Егорке скажи, к школе трехмачтовый корвет46 ему справлю. С тряпичными парусами! С бронзовыми пушками. Есть две втулочки на примете. Глядишь, твой малой в мореходку подастся! Гардемарином47 станет. Эх, мечта у меня была заветная в детстве…
— Археологом будет, — категорично прервал брата Артем. — Архивы свои передам. Места на историю у нас богатые. Пусть сокровища князя Бардака ищет.
— Археологом тоже можно. Передавай привет Бардаковке, — попросил Тропинин. — Стоит еще моя развалюха на бережку?
— Стоит. Сургут растет. Скоро твою Бардаковку похоронят.
— Да и пёс с ней. Не о чем жалеть. Мне и здесь хорошо. Русские мы из Русскинской, — печально пошутил Тропинин.
«Уазик» громко и надсадно посигналил. Егорка в нетерпении давил клаксон.
На прощание Плещеев с чувством обнялся со старшим братом, предчувствовал: расстается навсегда.
— Егорке скажи, пусть не переживает, — попросил вновь Тропинин. — Перепугала мальчугана наша партизанка. Дрожал весь. Поясни, дурнина — она дурная, но, похоже, в ней дух Царь-девицы живет. Вот она Егорку и благословила. Теперь он в огне не сгорит, в воде не утонет. Эвихон не ко всем выходит…
— Будет тебе, старый, байки травить. Прибереги для туристов.
— Приберегу, — обиделся Тропинин. — Но четыре перышка на стреле означают четырех дочерей Эвихон…
Старший Плещеев снисходительно улыбнулся и отмахнулся, мол, ладно, хватит фантазировать.
— Пора, думаю, санитаров вызывать, несчастную изловить, завтра же в больницу свезти, — попечалился Тропинин. — Чудить уж больно часто и опасно стала! Две рыбацкие лодки сожгла, охотничий лабаз выше по течению…
Егорка выбрался из «уаза», нетерпеливо притопнул ногой и заорал:
— Ну, па-а-а!..
Мальчуган рос без матери. Ребенку еще и пяти не исполнилось, непутевая его мамаша сбежала с залётным ухарем в Нижневартовск, где, говорят, по пьянке ее под лед Оби затянуло. Следов не нашли. Уголовное дело открывать не стали. Залетный ухарь оказался родственником большого начальства из Тюмени.
— Ну, па-а-а! — капризно крикнул Егорка. — Погнали!
