Глава 8. Непростая задача
Двое суток зажигали мы по городу на извозчике и пешком, посетили много памятных мест, отведали вкусных блюд — названия и рецепты я даже пыталась записывать в книжечку, чтобы после с Ольгой Карповной обсудить. Нарядов я себе еще прикупила, тонкого белья и расшитых сумочек. Короче говоря, отвела душу.
И правда, великое женское удовольствие с шиком зайти в ювелирный салон и не спеша разглядывать разложенные на красном бархате серьги, крестики, колечки, перстни, диадемы, колье, бусы белого, черного и розового жемчуга.
Благосклонно выслушивать вежливые пояснения приказчиков.
— Осмелюсь обратить ваше внимание, сударыня… Кольцо старинное с изумрудом, россыпь бриллиантиков по краям-с. А это подвеска с александритом, вы верно знаете, что камень назван так в честь императора Российского престола. Желаете примерить?
— Нет, лучше покажите тот браслет в египетском стиле! Какой насыщенный цвет…
— Лазурит, сударыня, в Европе его почитают за камень любви — с. Приносит удачу в делах амурных и навевает высокие помыслы. Недаром колонны иконостаса Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге сделаны из бадахшанского лазурита, который еще царица Екатерина Вторая приобрела по цене фунт серебра за фунт камня.
Далее элегантный черноусый приказчик поведал нам историю открытия топазов на Урале и рубиновые страсти в Африке. Пока меня убаюкивали сказками, Сергей Петрович пил кофей за столиком и читал газету.
Я придирчиво осмотрела витрины и, наконец, выбрала себе несколько дорогих изящных вещиц, которые в любую эпоху не потеряли бы актуальности.
Ближе к обеду воскресного дня, нагруженные коробками и свертками, мы вернулись в сонную заводь Замоскворечья. Двор Ляпуновой изрядно раскис под мартовским солнцем и потому Федор с Васей застилали его свежими досками. На одной из них я чуть не оступилась, пришлось Васе топор бросить и меня за локоток поддержать.
А впереди-то лужа… Я растерялась ненадолго, Вася подхватил меня за талию и одним взмахом вместе с пакетами перенес на сухое. Успела только длинные опущенные ресницы заметить да поджатые обветренные губы.
Мальчишка совсем, едва усики пробиваются. Наверно, и целоваться не умеет. Взяло меня озорство. Я на цыпочки поднялась и чмокнула Васю в щеку.
— Ох, спасибо, выручил!
— Да не за что, барыня, — смутился он, краснея как маков цвет.
А сзади уже Федор подбадривал густым тенорком:
— Ты Васятка не робей, будут ночи веселей!
Перекатов только досадливо сопел, прижимая к груди саквояж с подарками.
— Догоняйте, Сергей Петрович! — весело вскричала я, забегая на крыльцо.
Весь мир хотелось обнять, до того кровь разгорелась.
— Ольга Карповна, миленькая, здравствуйте! От дедушки моего Егора Семеныча не было ли вестей?
— Удивляете меня, Алена Дмитриевна! — нараспев протянула та. — Я и вас-то со вчерашней ночи не жду. Ну, да, я в няньки не нанималась, мне бы вовремя за комнату платили, а дальше своя голова на плечах. Гуляйте, где вздумается…
— И с кем сердечко велит! — хихикнула из-за плеча Ляпуновой сваха Акулина Гавриловна.
«Весь бабский комитет в сборе!»
И не только бабский, оказалось. В гостиной слышалось бряканье гитары, а смутно знакомый тонкий голосок напевал строки романса:
Ты спросила сегодня с укором,
Отчего я при встрече молчу,
Так пойми, что пустым разговором
Оскорбить я тебя не хочу…
Похоже, за время моего отсутствия Макар Бабушкин значительно укрепил свои позиции в сонном царстве. Я сразу заметила, что без маменьки он чувствовал себя гораздо свободней. Пиджачок серенький расстегнул и фиолетовый галстук расслабил, завитой чубчик лихо на бок заломил.
Я попросила освободить стол от карт (пасьянс опять сложился идеально) и начала выкладывать сюрпризы.
— Ольга Карповна, надеюсь, вам будет интересно полистать эту кулинарную книгу. Роскошное издание Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам». Второе издание, прошу заметить! Дополненное и расширенное. Расходится по Москве, как горячие пирожки.
— Там и картинки есть? Благодарю за заботу, Алена Дмитриевна, очень любезно с вашей стороны. Я право, не ожидала.
Но я уж по глазам вижу, что угодила.
— Акулина Гавриловна! Корзина деликатесов для вас, а в коробке шаль. В остальном сочтемся бумажками. Бабушку Пелагею зовите, скорей к столу. Тут пастила клюквенная и яблочная, на смородине и малине… Анисья! Держи платок. Макар Лукьяныч, как поживаете? Вам могу предложить бутылочку хорошего вина. Надо же отметить выходной! А потом нам еще сыграете? Очи черные, очи жгучие, очи страстные и кипучие…
Создала я веселую суматоху, Анисья бросилась подогревать московский термопот, то бишь самовар обыкновенный, Ольга Карповна — не из тучи гром — углубилась в книгу рецептов, Перекатов подсел к Бабушкину, начал с умным видом какие-то казенные дела обсуждать. Ничего нового — «в департаментах сидит одно жулье, деньги ворует, а на дорогах ямы».
Чтобы отдышаться немного, я подошла к окну, где была посажена резеда в плошках. Душа праздника просит, а на дворе Вася доски таскает в заплатанной рубахе и стоптанных сапогах.
Акулина Гавриловна погладила мою спину пониже лопатки и горячо зашептала на ушко.
— Коли приглянулся соколик, так недолго и в гнездышко присадить, перышки потрепать. Хороши перышки-то, русые, густые, хоть и нечесаны…
— О чем вы? — усомнилась я.
— Да вот молодец один под оконцем топчется, совсем его хозяин работой замаял, а плата невелика и ту Вася в деревню матери отсылает. Ежели бы кто его приголубил да денежкой одарил. Ежели бы нашлась какая славная барыня… уж в долгу б не остался, думаю. Парень чистый, тихий, благодарный.
— Акулина Гавриловна, это нехорошо. Да зачем же? Даже не представляю, — ахнула я.
— И-и, голубушка ты моя, при твоих ли капиталах скучать и жеманиться! Ты лишь глазочком моргни, я тебе Ваську завтра же на золотом блюде доставлю. Хоть ножом режь, хоть сырым ешь. Все в твоей власти, душа моя.
— Зря вы затеяли это разговор! А денег я ему и так дам.
— Так зачем же так, если можно за службу легонькую, — поразилась сваха. — Ты ж у нас красавица писаная, ладная, манкая, словно картинка, не какая-нибудь старая розвальня. Да Ваське за счастье у ног твоих белых посидеть, не говоря уж чего другого.
— Вижу его третий раз в жизни! — натянуто рассмеялась я. — И потом, у меня Перекатов есть.
Тут Акулина Гавриловна всерьез удивила. Подперла острый подбородочек ладонью и, ткнув меня в бок сухим кулачком второй руки, проворковала со знанием дела:
— Чего с Сергуни Петровича взять — одного форса на гривну да нежных вздохов на алтын. А я тебя, голуба, вижу насквозь. Тебе не коняшка цирковая нужна в ленточках с кружевами, а рабочий жеребчик с литой шеей да крутым норовом. Пусть без гривы надушенной, но чтоб на ногах крепко стоял и скака без роздыху.
При таком сравнении меня смех разобрал. Акулина Гавриловна подкрякивала, утирая глаза платочком.
Я обняла ее за плечи и шутливо сказала, желая прекратить разговор:
— Так найдите мне надежного рабочего жеребца. Чтобы без обмана и изъяна. И чтобы не в карман мне глядел, а куда повыше.
Сваха приняла пожелание всерьез, сразу посуровела.
— Непростая задача, но выполнимая. Ради твоего удовольствия все средства применю, ягодка моя спелая!
— О чем вы все долгие разговоры ведете, Алена Дмитриевна? — подал голос Перекатов. — Идите уже к нам, украсьте собою беседу о высокой поэзии. У нас с Макаром Лукьянычем вышел спор о творчестве Некрасова Николая Алексеевича.
— Не можете рассудить, кому на Руси жить хорошо? А мы породы лошадей обсуждаем, — невинным тоном ответила я. — Кто более пригоден к бою, а кто к параду.
— Не прост вопрос, — значительно нахмурился Бабушкин, следя за плавными движениями рук Ольги Карповны, протиравшей бокалы.
Вечером, при свете керосиновой лампы, в благодарность за привезенные лакомства, бабушка Пелагея поведала мне старинный рецепт настоящего русского сбитня. Не надеясь на свою память, по складам прочитала записи в ветхой тетрадке:
— Следует взять по хорошей щепотке шалфея, зверобоя и буквицы, горсть клюквы, фунт меду, а также перцу и имбиря по изволению, наливши все это добро в кружку воды, поставить на огонь и дать кипеть, снимая при этом пену, потом, словя клюкву, передавить оную в чашке, и процедя туда же, опять вскипятить.
— Да полно вам, сбитень завсегда был напиток бедняцкий! — вдруг заважничал охмелевший Бабушкин.
— Зато пользительный! — огрызнулась беззубым ртом бабушка Пелагея. — Если в него лаврушку или корень валерианы покласть — лучший сонный настой. И тело и душу лечит.
Поймав мой заинтересованный взгляд, Перекатов тоже вступил в беседу.
— А вот я слышал на Хитровом рынке о прошлом годе был случай. Сам граф Лев Николаевич Толстой на свои деньги купил горячего сбитня и даром народу раздал.
— Графьям чего б не чудить, если доходы позволяют! — брякнул Бабушкин, на что глуховатая Пелагея Ивановна вдруг спросила:
— А ты, батюшка, часом не вольтерьянец будешь? Каковской ты веры, не могу тебя разгадать. С виду типичный русак, а речи несешь смурные. Неделю ходишь, даром чаи распиваешь, на струнках брянчишь, а проку пока ни на грош не видать.
За столом повисла неловкая пауза, я кусала губы от смеха, с трудом сохраняя степенный вид. Ольга Карповна щурилась, как сытая кошка на сметанку. Акулина Гавриловна бросила игральные карты, погладила Бабушкина по взлохмаченной голове и грудным материнским голосом произнесла:
— Да светик наш хоть сейчас готов под венец, ждем высочайшего решения!
Все взоры тотчас оборотились на Ляпунову, а та нарочно приняла жалобный вид.
— Мы, женщины, пол слабый, малорассудливый. Нам нельзя поспешные решения принимать, а то недолго вспокаяться.
— В этом вы очень правы, дражайшая Ольга Карповна, — с чувством заметил Макар Лукьяныч, подсаживаясь к ней на диванчик и довольно смело беря ее за голую до локтя полную руку. — Торопливость нам ни к чему. К тому же приданое еще не обговорено, перины не считаны…
— Куры не щупаны, — в рифму пробормотала я, и Перекатов игриво стрельнул в меня глазками.
— Проказница вы, Алена Дмитриевна! Сердце тает, глядючи на вас.
А потом коснулся губами оборочек моего платья на плече и добавил вполголоса:
— Неужели вы намерены киснуть в этом мещанском захолустье с разговорами о сбитне и квасе? Прикажите найти для вас роскошную квартиру в центре Москвы. Можно обделать ее на европейский манер, устраивать интересные встречи и музыкальные вечера. Я познакомил бы вас с образованными, солидными людьми.
Наверно, я была немного пьяна и раззадорена мужским вниманием, если уверенно заявила Перекатову:
— Зачем квартиру снимать? Подыщите мне, Сергей Петрович, приличный домик с небольшим садом в тихом районе города не так далеко от центра, если мне понравится — я его куплю. Хочу быть сама по себе хозяйкой, а то в дедушкины комнаты здесь уже и покупки сложить некуда. Пока Егора Семеныча Третьякова не сыщу, хода мне из Москвы нет.
— Будем искать, Алена Дмитриевна, я уже наметил план, — утешал Перекатов, деликатно расправляя оборочки на моем плече.
— Да и куда воротиться? — расчувствовалась я. — Экология в будущем неважная, кругом притеснения и нападки, маменька надежно пристроена, у меня самой ни ребенка ни котенка — эх!..
Дабы не наговорить лишнего, я схватила со стола кружечку чая (2 руб. 50 коп. за фунт, то есть примерно 400 г. в лавке купца Артамонова).
А что? Заведу домок-теремок, найму прислугу, куплю фортепьяно, в женихах буду как в сору рыться, каждый месяц новая интрижка. Скукота и транжирство. Нет, гложет душу тревога, не дают покоя третьяковсие гены. Этак нерасчетливо можно капитал промотать. И неизвестно, вернусь ли в свое время. Надо вложить средства в какое-то надежное производство.
Может, чаем начать торговать? Или открыть книгоиздательство, переводить хороших иностранцев, просвещать Отечество, как мечтал господин Разумихин, товарищ Родиона Раскольникова.
Пока я думала да гадала, Ольга Карповна предложила завтра наведаться к родственнику в лавку.
— Грише новый товар поступил. Как раз в доме нехватка перца и корицы. Еще крупчатки надобно закупить на лето.
— Говорят, завтра в лавке самого Зарубина ждут, — уважительно сообщила всезнающая Акулина Гавриловна.
— А кто такой Зарубин? — небрежно спросила я, ожидая, пока чай в блюдце маленько остынет.
— Эге! — присвистнула сваха. — Хороша рыбка, да не по нашим зубам.
— А что так?
— Больно ершист. Уж каких невест я ему не предлагала, каким приданым не сманивала — белые зубы скалит да в лицо мне смеется. «Все это, говорит, суета, Акулинушка. Я плачу только за первый сорт». Вот он каков, Илья Гордеич Зарубин. Статен и красив, оборотист и речист, деньжата водятся, но уж характер больно извилист. Ушкуйники новгородские в роду, так чему удивляться? А батька по слухам, в лесу с кистенем купчиков сторожил. С таким-то наследством боязно и соваться.
— Как бы нам познакомиться, — улыбнулась я.
— А завтра я вас сведу, — обещала Акулина Гавриловна. — Только сразу скажу, дело это пустое.
