В яичном депо
Яичная лавка. За выручкой сидит старик хозяин с окладистой седой бородой и пьет чай, прикусывая вместо сахара миндаль. Картуз на нем высокий с наваченным дном, шуба барашковая с длинным воротником и опоясана. Время перед Пасхой. Входит рыжебородый купец в пальто.
— Хрусталю на крепость, утробе на утеху! — приветствует он. — Сказал бы: «Чай да сахар», да с миндалем пьешь. Почем ноне хорошие-то яйца отпущаете?
— Два с полтиной, ну а ежели за головку, то два рубля восемь гривен надо взять, — отвечает старик хозяин. — Головка будет яйцо к яйцу. Хоть на огонь, хоть на солнце сквозь него смотри — полнее рюмки яйцо будет. В рюмку так не нальешь. Сколько прикажете отсчитать? Василий, принеси лукошко головки! — скомандовал он приказчику.
Приказчик принес лукошко с яйцами и поставил на прилавок.
— Фю-фю! — просвистал купец. — Да это орехи, а не яйца.
— Известно уж, от новгородских и от лимонских кур. Крупной голландки теперь и за полтину десяток не найдете. Та кура в холоду нестись не будет. Да и голландки-то мелки. Измельчала ноне совсем кура. В старину трехмесячный цыпленок был крупнее.
— Тс! — покачал головой купец. — С чего бы это, кажись?..
— Бога прогневили, вот с чего. Вдруг цыплят машинами высиживать начали… Нешто это подобает? Да в старину у нас и под галку-то подкладывать — и то считали за грех. Тут вот как-то в газетах пропечатано было, что кошка цыплят высидела. Тьфу! Ну и начала курица мельчать. Да и не одна курица. Все на убыль пошло. Посмотри ты на коровенок. Нешто это коровы? Такие ли бывали прежде? Ведь нынешнюю-то коровенку кулаком со всех четырех ног сшибить можно.
— Это действительно: скот, куда не взглянь, везде мелкий, — согласился купец. — Корма плохи, вот отчего.
— А корма отчего плохи? — продолжал философствовать хозяин. — Оттого что грешим много, не по христианским поступкам поступаем, по постам скоромь трескаем. Кто ноне в чистоте утробы-то разговляется на Христов день? Поискать надо такого. Теперича возьмем нашего брата торговца: только что жену выписал из деревни и из ситца в шерстяное платье обрядил — она уж среды и пятницы забыла, а в Великом посту вместо грибов на рыбе сидит, а как надела новомодную шляпку вместо платка-то — смотришь, с рыбы-то на котлету перевалила.
— Что верно, дядя, то верно. А все-таки с головки-то двугривенничек спусти, — перебил купец.
— Да уж так-то верно, что вернее смерти, — не унимался хозяин. — В хозяйстве четверговой соли не жгут, на Середокрестной седмице крестов не пекут, на Сорок мучеников жаворонков не стряпают, в Прощеное воскресенье сковород не выжигают; зато и сама баба измельчала, что твоя лимонская курица. Прежняя-то баба была кровь с молоком, пяти пудов весу, сдобная, крепкая, нигде не заколыпнешь, на работе с мужиком поравняется. А ноне нешто это баба? Жидконогая слякоть, и больше ничего! Ты говоришь: корма плохи… В купечестве корма хороши, а отчего же и там баба извелась? Теперича и в купечестве крупной бабы не найдешь. Так сколько же головки-то отсчитывать?
— Две сотни отсчитай, да скинь с них хоть три-то гривенничка на краску, — отвечал купец. — Да вот что: нет ли у вас прошлогодних яиц? Хоть осенних, хоть тухлых, так нам и то в самый раз.
— Это зачем же? — полюбопытствовал хозяин.
— Для приказчиков да для лавочных мальчишек. У нас такая антимония заведена, чтоб по пятку крашеных яиц их на Пасху оделять, так головку-то жертвовать больно жирно будет. Есть такие?
— Есть, есть. И с затхолью ничего?
— И с затхолью ничего, сойдет; только бы подешевле. Даровому коню, сам знаешь, в зубы не смотрят. А у нас страсть что всякого добра идет, так надо тоже поэкономнее. Теперича вот Радоница наступит, пойдет жена на кладбище родителей поминать и начнет с нищими христосоваться — ну, стоит ли заупокой головкой христосоваться? Тут было бы только яйцо, всякое сойдет, хоть и вовсе без середины, а только звание одно.
— Дадим, дадим. За рубль с четвертью сотню дадим. У нас их тоже мелочные лавочники в окраску покупают. Куда прислать прикажете?
Купец дал адрес и начал расплачиваться.
— Поослабла ноне вера, поослабла. Это ты, дядя, даве совершенно верно в нынешнюю жилу попал, — бормотал он. — Народ норовит жить обманом да подвохом, вокруг фальшь, и все друг друга хоть чем-нибудь объегорить хотят. Гусиного яйца у вас нет? — спросил он вдруг. — Это я для супруги хотел.
— Нет, гусиных не держим. Их надо в зеленных лавках поискать.
— И цицарочного нет, чтоб на парей им биться?
— И цицарочного нет. А ты простое куриное воском налей — так же крепко для битья будет.
— Жаль, жаль. Прошлый год я алебастровым бился и много вышиб. На деньги играли. И долго никто не замечал, да угоразди меня уронить его, ну, тут и заметили. Пришлось деньги обратно отдать. Вот я ноне и хотел цицарочное… Ну-с, прощенье просим! Желаю вам в радости праздник встретить и разговеться, как подобает — телу во здравие, а душе во спасение, — закончил купец и вышел из лавки.
