III
Дафна кружила у прилавков и облизывалась. Повсюду росли пирамиды имбирных пряников, облитых розовой яичной глазурью. Шоколадные замки с зефирными окнами. Давно она ничего такого не ела. А денег на сладости не было. И прежде любопытное путешествие от прилавка к прилавку превратилось в истинное мучение для глаз и желудка. Вскоре Дафна замёрзла. А торговец ёлками как раз подливал себе горячего грушевого чаю.
— Здравствуйте! — робко сказала она. — Торговля идёт?
— Приветствую, — улыбнулся бородач. — Бледная какая! Замёрзла? Держи пряник. Прикупил у торговки из Берлина целый мешок. Думал, съем! Но вот на этом понял, что лопну. Да и зубы от глазури уже скрипят, — расхохотался он.
Дафна с радостью приняла угощение. Ей хотелось мигом сорвать с пряника шелестящую бумагу и откусить глазированный бочок, но она остановилась.
— Чего не ешь? Вкусно же, — заверил господин.
— Маме отнесу, — ответила Дафна, — мы его напополам!
— Ну-ну… Хорошая мысль, — одобрил рыжебородый и добавил: — А торговля идёт. У меня — хорошо! У остальных — так себе! Не слишком-то ладно.
— Это почему? — спросила Дафна.
— Ну сама посуди: у меня ёлки, да ещё и самые пушистые и душистые на ярмарке! Ёлки всем нужны. А вот игрушки-побрякушки, посуда всякая… Кого этим удивишь? Что, у марбургцев посуды нет? Надоели покупателям обычные подарки, им что-то интересненькое подавай! Хоть бы уж верблюда кто привёл или слона. Глядишь, и купили б люди верблюда-то! Пусть неудобный он, плюётся, но всё равно занятней всяких тарелок!
— Где ж его взять, верблюда? — расхохоталась Дафна. — Если только на ковре-самолёте за ним и слетать…
— Так слетай! Нужны тебе деньги? Верблюда, продашь — деньги получишь! Есть у тебя ковёр-самолёт? — спросил господин.
— Ковра нет. Самолёта тоже, — вздохнула Дафна. — Но за совет спасибо!
— Да чего уж там! Если б совет на хлеб можно было намазать. Ну а впрочем, пожалуйста, — и господин вернулся к своим ёлкам, намекая, что некогда ему на всякую болтовню время тратить. Тут и покупатель нахлынул.
Дафна ещё немного по ярмарке побродила, поглазела и припустила домой. У дома она по привычке притормозила, пригляделась к реке. Вокруг никого не было. Дафна подкралась к воде и спросила:
— Пепе, я сейчас обморожусь, можно мне уже домой?
Река молчала. Вода лениво глотала падающие снежинки.
— Ну я пошла? Думаю, вот сейчас — самое время! — и, не дождавшись одобрения, Дафна побежала на жёлтый свет лампы, что струился из самого большого окна её дома. Дафна знала: мать всегда зажигает пузатую лампу в сумерки. Тут же у себя за спиной она услышала шелест облетевших клёнов: «Самое время. Самое…» — твердили деревья.
Дафна отворила дверь и тут же столкнулась с матерью. Закутавшись в старую шаль, Мирра как раз собиралась на поиски загулявшейся дотемна дочери.
— Ой! Мамочка! — случайно наступив Мирре на ногу, испугалась Дафна.
— Ой! Дафна! — вскрикнула Мирра, запутавшись в собственной шали. — Где ты пропадала? Живо домой! У тебя уже губы фиолетовые!
Дафна зайцем перепрыгнула порог, ловко достала из кармашка ароматный пряник и протянула его матери:
— Вот, это тебе подарок! Вкусняцкий, наверно! — сказала она и больше не смогла произнести ни слова. Дафна увидела… море.
Как живое, оно улыбалось ей с домашней стены и завораживающе играло своими белокурыми «барашками». На мгновенье Дафна почувствовала запах солоноватого южного ветра. С ним море отправляло ей воздушный поцелуй. Дафна взяла Мирру за руку и приложила её ладонь к своему сердцу.
— Чувствуешь? Оно сейчас выпрыгнет, мамочка! — прошептала она.
— Это тебе подарок. Море на Рождество. Нравится? — смущённо спросила Мирра.
— Как настоящее… Лучше всех настоящих, вместе взятых! — воскликнула Дафна и бросилась к морю.
— Сальвадору тоже так кажется, — рассмеялась Мирра. — Погляди на него!
Уже несколько часов Сальвадор резвился у нарисованных волн. То пытаясь с разбегу нырнуть и набивая шишки. То норовя помочить лапки в бирюзовой воде, но лишь гуще и гуще окрашивая свои ладони. Теперь они были сочно-зелёные, как перчатки садовника.
— Вот и объясни ему, что это всего-то картина, — сказала Мирра.
— Сальвадор! Сальвадорчик… Ты так голову себе разобьёшь, — предостерегла Дафна. — А вообще мне и самой нырнуть хочется! Сальвадор, давай вместе с разбегу?!
— Ох, дети! Уймитесь! Себя не жаль, так хоть мою голову пожалейте, — взмолилась Мирра и, усевшись напротив картины, согласилась: — И правда, как живое. Удивительно даже! Если раньше я видела море глазами, то теперь… теперь я его чувствую сердцем. Пожалуй, в этом-то всё и дело.
— О чём ты, мама? — переспросила Дафна.
— Да так. Всё о море, — улыбнулась мать. — Где там твой пряник?
Вот так и случился вечер «на берегу моря». Дафна приготовила чай, выложила на подносе лепестки чёрного хлеба и ровные кусочки сливочного масла. Две варёных картофелины украсили запечёнными кубиками пресной тыквы (в ту пору осенний урожай тыкв побил в Марбурге все вообразимые рекорды, а потому приличная рыжеголовка водилась в каждом доме). Но изюминкой ужина стал пряник. Угостили и Сальвадора.
— Мамочка, а там, где ты родилась, так Рождество и встречают? На берегу моря? — вдруг спросила Дафна.
— Не совсем так, — улыбнулась Мирра. — Ах, я ведь никогда ничего тебе об этом не рассказывала!
— Это точно! Минус балл в воспитании дочери по… по части семейных ценностей, — рассмеялась Дафна.
— Ладно-ладно. Исправлюсь. Рождество в нашем городке — всем праздникам праздник! Тёплый, сытный, весёлый, — упоительно начала Мирра. — Вот помню раньше, прежде чем затопить печь, мы всей семьёй шли в лес. Присматривали душистую ель или оливу. Деревце такое у нас называлось «христоксило», то есть дерево Христа. Так вот: наберём веточек получше и потом всё Рождество топим ими печь. Старики говорили, что тепло от такого огня и всю семью согревает, и дом от зла защищает. А ещё перед Рождеством мы дарили друг другу фотики! Ах, как же давно это было…
— Фотики? Какое смешное слово! — хохотнула Дафна. — Может быть, фантики? От конфет!
— Нет! — расхохоталась и Мирра. — Фотики — это лакомство такое! Вот представь себе маленький деревянный шампур! Острую палочку. Представила? На такую палочку мы нанизывали разные фрукты: яблочки, апельсины, инжир иногда. Я частенько домашнюю пастилу добавляла! А на верхушку фотика ставили свечу. Вот подаришь фотик другу, а он тебе свой. Зажжёте вы свечи, и засияют они рождественским светом. Фотик — это всё равно что символ дружбы, радости и волшебства… Само слово «фос» на нашем, на островитянском, значит «свет», вот оттуда и все фотики.
— Жаль, у нас нет денег на фрукты. Света бы наделали. Я бы свой тебе подарила. И, может быть, ещё фрау Фогель, — задумалась Дафна. — А когда нашу еловую веточку наряжать будем?
— Поздно уже! Да я и игрушки достать забыла. Зарисовалась, прости уж! — зевнула Мирра.
— Зато какое у меня теперь море есть! Волшебное-преволшебное! — Дафна обняла мать и добавила: — Успеем, нарядим веточку. Правда, Сальвадор?
Сальвадор, самозабвенно облизав масляную корочку хлеба, положительно моргнул. Вдруг из своего укрытия с жалобным писком вылетела Зараза и направилась к рождественскому прянику. И она рассчитывала на свою сладкую крошку.
Мирра от изумления вытаращила глаза, схватила льняное полотенце и уже хотела ударить живучую соседку, но тут Дафна взмолилась:
— Прошу тебя, не убивай Заразу!
— Это почему? — ещё больше удивилась Мирра. — Не ты ли мне по осени помогала за ней гоняться?
— Я. Помогала. Но каюсь! Зараза — наш друг. Не бей её, пожалуйста. Лучше дай ей крошечку пряника или две… — предложила Дафна.
— Дафна… Это же Зараза! Какой она нам друг? — не унималась Мирра.
Зараза на этих словах сникла. Крылья её потускнели, глаза задрожали.
— Мама! Она сейчас умрёт от обиды! — воскликнула Дафна. — Зараза, ты только не плачь. Держи самую вкусную крошку, — сказала она и на кончике мизинца протянула мухе угощение. Зараза робко взяла крошку и спряталась за Сальвадора.
— Ладно, — согласилась Мирра. — Я смотрю, вы тут все друг за друга горой! Пусть Зараза живёт с нами. Только имя ей новое придумай… А то «Зараза» звучит как-то не празднично…
— Ура! — обрадовались Дафна и Сальвадор. — Зараза! Отныне ты не Зараза, а… Хм… — задумалась Дафна. — Отныне ты… Волшебница! Нет, Помощница! Не подходит… Польза? И то не это, и это не то.
Пока Дафна сочиняла, Зараза забралась на стопку старых газет. Временами Мирра подтапливала ими камин. Муха доползла до первополосного заголовка Süddeutsche Zeitung [7], где жирным шрифтом было написано: «Нюрнбергский процесс» [8] Марлен Дитрих. Успех или падение путеводной звезды?»
Зараза уселась на заглавную букву имени знаменитой артистки и не то зажужжала, не то замурлыкала. Одним словом, дала понять, что имя Марлен её вполне устроит.
— Ты что, умеешь читать? — усмехнулась Дафна. — Марлен… Марлен… Почему бы и нет? Будешь Марлен! У вас и голоса с ней чем-то похожи! Очень отдалённо, верхними нотами. Только ночью не жужжи, договорились?
— Дафна! Ложитесь спать! Завтра в школу, — опомнилась Мирра. — И я отдохну… Пока рисовала, хорошо себя чувствовала. А сейчас снова голова разболелась, да и кашель. Ох уж этот кашель! — скривилась Мирра и, закутавшись в шаль, поудобней устроилась на кровати. — Спокойной ночи…
— Спокойной ночи… — прошептала Дафна. — Какое уж тут спокойствие, когда она вся бледная, — пожаловалась девочка Сальвадору, глядя на мать. — Нам срочно нужно лекарство. А денег на него нет… Окончательно нет, понимаешь? Нам даже продать нечего. Был бы у нас хоть верблюд, что-то необычное… — с этими мыслями Дафна попыталась уснуть.
Но раствориться в зимних сновидениях не вышло. Мирра ворочалась и кашляла. Дафна вздрагивала. По дому на невидимых крыльях кружили угрюмые пеликаны простуды. И ни Сальвадор, ни Марлен, никто не мог отогнать их от Мирры.
Наконец, выбрав между плохим сном и никудышной идеей, Дафна подскочила с кровати. Наспех оделась и давай искать нечто такое, что можно было бы предложить господину Гольфингеру в обмен на лекарство. Или нечто, что удастся продать на рождественской ярмарке марок за пятнадцать-двадцать. Мамины старые кисти, сервиз с треснувшим чайником, изгрызенные Сальвадором подушки, сапоги (пара зимних и не слишком красивых, пара летних… слишком простых) — всё это никому не нужно. Шёлковые занавески? Те давненько распушились, выцвели и осыпались, как сухие одуванчики. Ничегошеньки ценного в доме Илиади не осталось…
— Что он, не мог дать мне в долг это лекарство? — в отчаянье прошептала Дафна. — Гадкий, мерзкий Гольфингер… Всем нужны деньги. Деньги, деньги! А перед Рождеством и подавно. Деньги, деньги, деньги. Всё можно купить за деньги: подарки, соседскую дружбу, новую куртку, лекарства… Будто нет в мире ничего, кроме денег! Будто… нет в мире чудес. Тьфу! Бедная, бедная мама… я и не думала, что ты такая беззащитная, крошечная, как весенние птицы у Лана. Или это я большая стала? А если буду плохо спать, вообще постарею! Мама, мама, я хочу, чтобы ты никогда не болела. Хочу этого больше всего на свете, — захлёбываясь слезами, повторяла девочка.
В бессилии она прислонилась к своему домашнему морю. И затихла, слилась со стеной. В то же мгновенье Дафна ощутила лёгкое прикосновение ветра и необъяснимую дрожь. Будто по всему её телу пронеслась резвая стая голубого планктона. Волны за спиной шептались. Неожиданно и плечи, и руки Дафны покрылись бирюзовой росой. Дафна обернулась. И обомлела. Вся стена бурлила, мерцала. Море смеялось, приглашая Дафну прокатиться на взъерошенных ветром «барашках». Девочка испугалась, отступила. Неужели всё это на самом деле?
— Колдовство? Или волшебство? — спросила себя Дафна. И всё-таки коснулась воды кончиком пальца. Было щекотно. На пальце остались крошечные серебристые капли. И Дафна, не удержавшись, попробовала их на вкус.
— Солёные… — улыбнулась она.
— Солёные… — эхом откликнулось море.
Тут Дафна решилась опустить в море и всю ладонь. Как вдруг поскользнулась и угодила в расшалившиеся волны. Плюх! И пропала! Сальвадор с Марлен и ахнуть не успели. Мышонок подскочил к мокрой стене, хорошенько обнюхал море. Позвал Марлен. Та облетела картину вдоль и поперёк и от безысходности зажужжала. Никто не знал, где теперь Дафна.
Сальвадор помнил, что пловец из девочки никудышный. И давай пищать и думать, где бы им с Марлен отыскать хороший спасательный круг. Но такого богатства в доме не было. Тогда мышонок притащил из кладовой старую пастушью верёвку в пятьсот мышиных хвостов. Одним концом привязал её к ножке дубового стола, другой закинул в мерцающую воду. И решили они с Марлен ждать до рассвета. Дафна обязательно увидит спасательную верёвку, схватится за неё и выберется. В один миг Сальвадор и сам хотел броситься за хозяйкой, да только плавал-то он в тысячу раз хуже Дафны. А тут ещё вон что: домашнее море поугомонилось, ветер стих, краски загустели, верёвка застряла в стене и окоченела. В комнате стало страшно тихо. Вернее, от тишины страшно!
— Вжиу вжих… — схватилась за голову Марлен и упала в обморок.
