Рассказы пьяного просода

Надя Делаланд, 2021

«Рассказы пьяного просода» – это история двух мистически связанных душ, в одном из своих земных воплощений представших древнегреческой девочкой Ксенией (больше всего на свете она любит слушать сказки) и седобородым старцем просодом (пьет исключительно козье молоко, не ест мясо и не помнит своего имени). Он навещает ее каждые десять лет и рассказывает дивные истории из далекого для них будущего, предварительно впав в транс. Однако их жизнь – только нить, на которую нанизаны 10 новелл, именно их и рассказывает странник в белых одеждах. И его рассказы – удивительно разнообразная и объемная проза, исполненная иронии, блеска и сдержанности. Роман поэта Нади Делаланд, написанный в духе мистического реализма, – нежная, смешная и умная книга. Она прежде всего о любви и преодолении страха смерти (а в итоге – самой смерти), но прочитывается так легко, что ее хочется немедленно перечитать, а потом подарить сразу всем друзьям, знакомым и даже малознакомым людям, если они добрые и красивые.

Оглавление

Из серии: Вперед и вверх. Современная проза

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Рассказы пьяного просода предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Рассказ третий

Второй раз я встретила его через десять лет. Он не узнал меня, хотя скользнул по мне взглядом своих белых глаз и даже на секунду задержался. Неудивительно, что он меня не вспомнил, ведь в прошлую нашу встречу я была совсем ребенком. А он почти не изменился, даже, кажется, помолодел. Хотя, возможно, изменилось мое отношение к возрасту. Я не могла поверить в свое счастье: да, это был он, пьяный просод собственной персоной. Прямо на базаре он сидел в окружении народа и как раз собирался рассказывать одну из своих удивительных историй. Я застала всю картину на последних словах предупреждения о том, что нельзя его перебивать и задавать вопросы. Он затрясся, задышал, даже немного побился в конвульсиях. Сейчас мне показалось, что он делает это на публику. Распахнул фиалковые глаза и заговорил резким высоким голосом.

Кое-что

1.

Он по-пингвиньи оттопырил руки, вспорхнул на низенькую шаткую ограду и даже сделал несколько продольных шагов — ему хотелось быть с ней юным сорванцом. Так он себя и чувствовал. Солнце затопило колодец двора, и сиренево-розовато-серые голуби, несмотря на громоздкость прилагательного, определяющего их цвет, легко скользили в пыльных лучах, то усаживаясь нотами на провода, то спускаясь к черепаховому люку, на котором с миром покоился внушительных размеров кусок черствого позеленевшего хлеба.

Она улыбалась. Или это закатное солнце со всем воздушным, подводным, искрящимся августом проникало внутрь нее и озаряло изнутри.

— А! — коротко, с кнаклаутом выдохнул он, спрыгивая с опасно покосившейся от его спортивного азарта оградки на лысый участок усыхающего цветника. — Я хочу провести вас двором, где растет то дерево.

Они свернули в новый проулок, а выделенное голосом то так и осталось радостно раскачиваться воздушным шариком объединяющей их тайны.

Он взял ее за руку — слегка влажную, теплую, доверчивую и, как написали бы в женском романе, «ощутил волну желания». Но он не читал женских романов, поэтому стал просто ласково перебирать ее пальчики, гладить ноготки. И когда сердце совсем уже бешено заколотилось, а они поравнялись с внезапной архитектурной пещерой, он остановился, развернул ее к себе, убрал налетевшие волосы с ее улыбающегося, чуть побледневшего лица и неловко, нежно поцеловал. Приступ счастья остановил на память сердце, дыхание, звуки машин и листьев, летящих голубей и читающую на скамейке беременную женщину в алом палантине. Когда все снова было запущено, они оба повернулись к тому — тому самому — дереву и молча наблюдали его свет и трепет.

Это было тогда. Давно. А теперь он стоял в прихожей, сжав до белых пальцев телефонную трубку, и чувствовал, как внутри него опускается прозрачный лифт с только что услышанным. Ему хотелось положить трубку на тумбочку и отойти, но рука словно приклеилась к телу, и ноги не планировали сдвинуться с места, а наоборот, пускали корни в темноту охватившего его оцепенения.

2.

Она открыла большим неповоротливым ключом верхний замок, а вот нижний запирался, только если она надолго куда-то уезжала. Последний раз — год назад, в горы (и еще в озера, и немного в лес).

Маленький бесполезный ключик от нижнего замка жалобно звякнул, когда она положила всю связку красивым машинальным движением на ротонду.

В сумрачном зеркале прихожей маслянисто и дымчато скользнуло ее отражение. Она завернула на кухню, нажала на моментально покрасневшую клавишу электрического чайника и проплыла в комнату, снимая через голову тихо-салатовое платье. Легкий золотой крестик из Иерусалима подался было вместе с платьем вверх, но потом ловко выскользнул и лег в блаженную грудную выемку.

В это время я как раз поднималась по лестнице, разговаривая с национализированной жителями подъезда кошкой Яшей. Яша семенила рядом, иногда немного меня обгоняя, потому что знала дорогу и нетерпение, и отвечала серьезным и искренним «мя-мяр» на мои глупые сюсюкающие подначки. Кажется, я изумляла ее своим скудоумием, но в ней было довольно кротости и доброты, чтобы повторять мне одно и то же — одно и то же — на разные лады. Последний пролет мы миновали молча — между нами установилась та незамутненная ясность, которая случается между добрыми друзьями после рюмки-другой. Мы обе знали, что прелюдия к порезанной кубиками докторской колбасе и крышечке молока исполнена, и со спокойной радостью входили в фугу.

3.

Когда он вышел из подъезда и остановился передохнуть, тяжелая входная дверь все еще медленно и страшно закрывалась. Он затылком чувствовал ее обратный зевок, отнимающий у него что-то важное. Дверь глухо цокнула.

Внезапно стемнело, и рухнул дождь. Они рассеянно топтались друг перед другом — дождь мелко вытанцовывал шотландский народный танец, иногда против правил заступая за козырек подъезда, а он просто переминался с ноги на ногу, не решаясь ни вернуться домой, ни шагнуть под воду. Так мы их и оставим минут на десять, не меньше.

4.

Она же продолжала свой путь во вчерашнем дне, прислушиваясь к моему гулкому голосу на лестничной клетке и эху Яшиного припева. Ей казалось, что стены пропускают теперь не только звук, но сделались проницаемы для всякой вещи и больше не защищают.

Натянув домашнее трикотажное платье, она вернулась на кухню и плеснула не закипевшей воды в кружку с утренним зеленым чаем. Весь этот год прошел так, словно время остановилось, и внутри нее выключили свет. Воспоминания были ярче реальности, которую они смещали в область неважного, замещали собой.

Она пыталась сформулировать то, что с ней происходило, но не знала ни аналогов в своем опыте, ни слов в вокабуляре. Ее окружал Солярис внутри и снаружи, она погружалась в себя и тонула там. Было стыдно сходить с ума, хотелось прекратить это безобразие, но оно умело прекратиться только вместе с ней. Она вспомнила, до какой степени точно в романе Лема описана зависимость Хари от Криса, чей мозг породил ее от океана. Когда надо крепко сжимать подлокотники кресла, чтобы не броситься вслед за любимым. Когда, кажется, прорвешь все металлические двери, только чтобы оказаться рядом.

Как так вышло с ней? Она не знала. Когда она увидела его, ничто ей не подсказало, что он для нее значит. Но он постепенно проступал внутри, пока не стало ясно, что он был там всегда. Просто раньше она не знала, как его зовут, а теперь знает.

Этому всему, превосходящему ее и ее понимание, оказалось совершенно невозможно сопротивляться. Вот есть ли у ворот гаража возможности противостоять нажиму электронного ключа? Они просто поднимаются, так они запрограммированы. Разве только сломать их…

Уже год она не виделась с ним. Было нельзя, невозможно. Он попросил ее об этом — не звонить, не писать. В воображении она выстроила много стройных и абсурдных теорий, объясняющих его внезапное решение порвать с ней, но все они по отдельности и скопом не помогали ей перестать думать о нем каждую секунду, он был постоянным фоном всего, что с ней происходило.

Она столько всего перепробовала — и ходила на холотропное дыхание и на всякие психологические практики, якобы позволяющие отпустить и справиться, и плакалась подружкам, исповедовалась и причащалась в храме. Иногда казалось, что прошло, помогло, рассосалось. Ан нет, — и с новой силой все начиналось опять, делая ее беспомощной и беззащитной.

5.

Яша вежливо доела последний кусочек, отсела в сторонку и принялась обстоятельно и слегка остервенело умываться. Я всегда запускала ее в квартиру, чтобы она могла побыть здесь столько, сколько ей хочется, а потом выпускала. Но не разрешала себе считать ее своей — в моем возрасте уже нельзя позволить себе роскоши, чтобы кто-то зависел от тебя. К сожалению.

Вдруг Яша перестала тереть щеку и, не опуская лапы, удивилась левым ухом, а потом и правым, а потом сорвалась с места, бездонно заглянула мне в глаза, подбежала к двери, снова метнулась ко мне и снова к двери, уткнулась носом в предполагаемую щель и страшно зарычала.

Это было так неестественно, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы немного прийти в рассудок, сделать пару нетвердых шагов, протянуть руку к замку. И в этот момент я услышала звук падающего предмета — что-то тяжелое рухнуло на пол в квартире над нами, я уже открывала, уже выходила… Яша выскочила, понеслась по лестнице вверх, и скоро я ее уже не видела, но когда, задыхаясь от космических перегрузок собственного веса, добрела до одиннадцатого этажа, нашла у двери Лиды.

Лида, Лида, милая девочка, женщина, она всегда приветливо здоровалась и сразу же отводила взгляд. Пожалуй, мы говорили с ней толком всего раз за семнадцатилетний стаж сосуществования в одном доме. Год назад. Она уезжала куда-то отдыхать и попросила меня поливать цветы. Мы зашли к ней домой, она все показала, объяснила, а потом мы сели пить чай, и она неожиданно откровенно рассказала мне о том, что влюблена.

6.

Дождь понемногу слабел, забывался. Уже можно было выйти под него и, шатаясь от долгого ожидания, одолеть двор. Скрюченные длинные мысли волочились за ним по пыльному асфальту, подскакивая на неровностях. Иногда он заглядывал в их мертвые лица, но сразу отворачивался, стараясь наполниться любой подробностью размываемого вертикальным пунктиром города.

В детстве ему сложно было поверить, что вообще возможно пройти обратно той же дорогой, что и туда. А тем более — в разное время одной и той же. Было совершенно очевидно, что в считаные минуты, стоит только отвернуться, ландшафт полностью меняется — вырастают новые дома, старые радикально меняют цвет и пропорции, все дышит — растет и уменьшается. В этой оптической нестабильности приходилось полагаться на запахи, звуки и сложно осознаваемую способность помнить ногами. Было непонятно, как справляются с этим остальные. Допустить, что бывает иначе, в голову как-то не приходило. С возрастом это немного сгладилось, к тому же он научился придавать значение мелким приметам вроде свисающего со второго справа балкона куска желтого пластика. Пластик оказывался позже розовым, но угол, под которым он пытался упасть, все еще сохранялся и спасал. Однако даже теперь иногда, когда он шел по улице и нечаянно оборачивался, ему казалось, что хитрые белки предметов запоздало отскакивают на прежние места, пойманные с поличным.

7.

Лида почувствовала страх и жар в солнечном сплетении. Она попыталась поменять позу, вздохнуть, но стало больно. Где-то в воображении возникла и поплыла к ней сияющая огненная планета, в которую нужно было просто шагнуть. Страх сменила радость. Не понимая, что происходит, Лида мысленно повторяла: «Ну наконец-то! Наконец-то!» Она встала навстречу приближающемуся шару, бросающему ей на лицо и грудь отблески, и ноги у нее подкосились. Падая, она смахнула со стола кружку с задумчивой пасторалью и особенно внимательно на прощанье рассмотрела кроткие лепестки стилизованных ромашек и юную руку — о, уже отколовшейся девушки.

8.

Он пытался вспомнить вчерашний день, но не мог нащупать точку отсчета — хоть какое-нибудь событие. Нет. Провал. Он попробовал зайти с черного хода позавчерашней встречи с сыном — последнее, что он отчетливо помнил. Нет. Вчерашний день ускользал, выворачивался, его словно бы и не было. «Это старость, — привычно подумал он. — Это старость и смерть».

9.

Я позвонила в дверь, прислушалась, постучала. Где-то в глубине квартиры мне почудилось движение и тихий стон. Ни на что не надеясь, я нажала на дверную ручку и потянула на себя. Дверь легко отворилась. Яша мышью прошмыгнула прямиком на кухню.

Уже из прихожей было видно, что на полу в неестественной позе лежит Лида. Сняв со стены трубку радиотелефона и подходя к Лиде, я набрала номер «Скорой». Линия была занята.

Поставив на автодозвон, я попыталась оценить ситуацию, — Лида тяжело дышала и была без сознания, никаких видимых повреждений на ее теле я не заметила. Как оказать ей первую помощь, не представляла. Яша внимательно и сосредоточенно обнюхивала ножку стола. Было видно, что она совершенно перестала волноваться и просто осматривается на новом месте.

10.

Лида чувствовала, что кто-то вошел в квартиру, потом ощутила, как ее погрузили на носилки. Иногда ей удавалось приоткрыть глаза — совсем немного, но сквозь щелочки она видела, что ее спускают вниз, грузят в карету «Скорой помощи», везут, видела, как покачивается капельница в такт поворотам и остановкам, как беспрерывно тошнотворно подрагивает в ней прозрачная жидкость. Звуки расходились гулким эхом, неуловимой и невнятной радугой, она вроде бы слышала слова, но не понимала их. Потом ее оставили, похоже, в коридоре больницы, и она бесконечно долго лежала там на приятном сквозняке. Никто не обращал на нее внимания.

Постепенно она почувствовала, что к ней возвращаются силы.

Не открывая глаз, она приподнялась и села. Голова не кружилась, кажется, все совсем прошло. Лида открыла глаза и действительно обнаружила себя в пустом больничном коридоре.

Она встала, ощутив ступнями прохладный кафельный пол. Да, в самом деле, все было в порядке. Она прошла по коридору, надеясь увидеть кого-нибудь из персонала, но никого не встретила. Тогда она вышла на улицу.

Подполковник в отставке, коротающий себя на вахте, прихлебывая одноразовый чай из жестяной кружки, мельком глянул на нее — и ничего не сказал.

Вечерело. Лида была в своем домашнем салатовом платье, вполне пригодном для того, чтобы пройтись по улице, не обратив на себя внимания, но босиком. Наверное, было правильнее вернуться, дождаться хоть кого-нибудь, но ей невыносимо захотелось уйти. Да и чего ждать? Чувствует она себя отлично. Про нее, скорее всего, забыли. Вообще, она старалась по возможности никогда не задерживаться в больницах. Она пошла по остывающему грубому асфальту, испытывая обновленное наслаждение от движения, от воздуха, от того, что все обошлось и она живая.

Лида поняла, что идет не домой, а к дереву — тому, у которого они стояли год назад. Ноги сами привели ее. Было уже совсем темно, но дерево немного светилось серебряной изнанкой листьев. Она села на искалеченную лавочку рядом и стала просто смотреть.

Он подошел неслышно и присел на краешек лавочки. Она почти не удивилась. Некоторое время они сидели молча. У нее было столько вопросов к нему, что они погибли под своим весом.

— Почему ты босиком? — спросил он. Он говорил медленно и тихо, как будто преодолевая плотность среды. Так бывает во сне и под водой с движением. Убежденная совершенным им усилием в его доброй воле, она придвинулась к нему ближе. Все, что было нельзя, в одно мгновение сделалось можно.

— Я сбежала из больницы. Меня привезли туда по «Скорой», никто не мог позаботиться обо всем, тем более о босоножках… Мы так давно не виделись. Почему?

Он наклонил голову, немного пожевал губами приготовленный ответ. Она знала, что он скажет, но это не было ответом на ее вопрос.

— Я быстро старюсь, я старик…

Лида видела, что это так. Он действительно сильно сдал за этот год, но сделался еще симпатичнее. Она необыкновенно остро почувствовала, что никакие изменения, никакие новые факты не могут испортить ее отношения к нему. Они сидели рядом, и она слушала распускающуюся внутри тишину, ощущала открытость и защищенность. Только здесь ей и надо было находиться, не было никакого другого места на Земле, другого такого же правильного.

Она легко погладила его безответную руку в профиль и услышала:

— Я провожу тебя, уже поздно.

Они шли по темным улицам, держась за руки, как тогда, давно, никогда. Она не приглашала его словами, но было ясно, что они поднимутся к ней вместе. Надо было зайти к соседке, у которой был запасной ключ от ее квартиры. Лида нажала квадратную кнопку звонка и почти стразу услышала синкопу открывающегося замка. Старушка Анна Семеновна, которая жила под ней, открыла дверь и широко отступила. На ней была оранжевая майка с шестикрылой стрекозой, напоминающей витрувианского человека Леонардо да Винчи, и черные лосины.

— Лида, дорогая, — растерянно произнесла Анна Семеновна, — как ты? Как ты себя чувствуешь? — Она смотрела на Лиду заботливо и подчеркнуто не обращала внимания на ее спутника.

— Анна Семеновна, спасибо, все в порядке. Хорошо. Вот удрала из тюряги босиком, — Лида весело кивнула на свои ноги. — Завтра позвоню им, что все нормально. Там не дождешься ж никого. Можно у вас мой ключ попросить, а то меня так увезли…

— Конечно-конечно, Лидочка. — Анна Семеновна засуетилась и принесла ключ. — Вот. Я сама сегодня заперла дверь.

— Хорошо, Анна Семеновна, спасибо вам. Мы пойдем!

— Спокойной ночи, Лидочка.

Все это время он молча стоял рядом, а потом послушно, как тень, двинулся за ней на следующий этаж.

В квартире было темно, только из окна на кухне наивно и деловито светил уличный фонарь.

Вдруг какая-то вещь, забытая на стуле, заворочалась и мягко спрыгнула на пол. Лида улыбнулась.

— Это Яша! Ты здесь как?.. Яша-Яша, — позвала она другим, специальным, голосом. Открыла холодильник, достала оттуда вчерашнюю курицу, угостила кошку. Яша не побрезговала. Лида налила и поставила ей воду, повернулась к нему.

— Я бы тоже чего-нибудь съел.

Лида засмеялась и достала из холодильника сыр, абрикосы, пакет клюквенного морса и красное полусухое. На столе лежал немного подсохший лаваш, все пригодилось.

Потом они лежали в темноте на неразложенном диване, она чувствовала обнаженной кожей сухие крошки и посеянную три дня тому флешку под левой лопаткой, а всем телом — тесноту, но встать и перейти на кровать в спальню было слабо. Она прислушивалась к его дыханию, не специально подстраивалась, совпадала, соскальзывала в сон, но тут же выныривала и снова слушала, как он дышит. Было ли когда-нибудь по-другому? Всегда было так.

Острый приступ счастья перешел в хронику, она улыбалась в темноте с закрытыми глазами и выглядела со стороны внутриутробным существом, плавающим в околоплодных водах ночного воздуха.

11.

Утром она тщетно пыталась дозвониться в больницу, из которой удрала. Но все равно, наверное, по-хорошему нужно было бы туда подъехать. Не завтракая, они собрались и вышли. Яша решила тоже прогуляться. Погода испортилась, было понятно, что сегодня будет гроза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Вперед и вверх. Современная проза

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Рассказы пьяного просода предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я