7
В Грузии просыпаются поздно. Не знаю, кто мне это сказал, но вспомнилось. И хорошо, потому что когда я приоткрыла глаз, солнце за окном стояло в зените. Странно было, что лежала я наискосок на белых простынях огромной кровати в по-королевски просторной светлой спальне, в которую хоть убей не помню, как попала. В голове раздавались канонады, а хаотичные мысли лопались с треском, как мыльные пузыри. Одна из них — вместе с хлопаньем рукой по пустой кровати: «Где Андрюша? А Машенька почему не разбудила?» Затем пришло понимание, что их нет рядом и не будет. Сердце сжалось до комка в горле. Вчерашние события закрутились в голове калейдоскопом. Ссора, самолёт, застолье, чужая родня, как будто бы моя. Или правда моя? Красавец Бадри со жгучим взглядом, настойчивостью и акцентом. Гига, говорящий комплименты… О, Боже! А что было потом? Кажется, я даже танцевала. Вот только с кем? Господи, а спала с кем? Хоть не с одним из них? Сердце подпрыгнуло и упало комом в желудок, внутри всё сжалось. Я не могла, нет! Я Андрюшу люблю, хотя он меня, кажется, нет… Обрывком вспомнился светящийся экран телефона в темноте. Полное отсутствие звонков, смс, и надежды.
Захотелось натянуть на себя одеяло и больше вообще никогда не показываться на белый свет. Но главное — всё нутро сверлила мысль: как я без них? Может, я сделала глупость, надо было перетерпеть и сразу простить моего царевича? Но как же, ведь он… А любил ли он меня вообще? В глазах зачесалось.
Разрастись депрессии махровыми кистями, как паутине по углам, никто не позволил.
— Дорогой мой Кати, ты сегодня пить немножко меньше, — послышался рядом голос бабушки Алико.
Я выглянула из-под одеяла.
— Гамарджоба, мой сердце! — такое тёплое раздалось, словно правда о моем сердце шла речь.
— Доброе утро, — пробормотала я, разбитая, как тележка римского императора после скачек по азовскому бездорожью — что он только тут забыл тысячи лет назад…
Нос учуял потрясающий аромат свежесваренного кофе. Я села на кровати, всё поплыло. В голове раздались новые залпы, перед глазами засверкало.
— О-о, бабушка, — простонала я, хватаясь за висок. — Я больше совсем пить не буду, можно?
— Ну как совсем? Совсем нельзя, а немножко-немножко сам Бог велел, — улыбнулась бабушка, поправляя складку просторного чёрного платья на широкой груди. — Он нам виноградную лозу послал. Не знаешь разве?
Знаю-знаю, в Библии было, только разве там речь шла о похмелье? Ни слова об этом не помню. А ведь оно есть.
Бабушка села в белое кресло напротив моей кровати. На круглом столике рядом стоял серебряный поднос с фарфоровым кофейником и двумя изящными чашечками, наполненными живительной жидкостью — кофе. Вот что на самом деле придумал Бог! Даже от запаха легче становится. На тарелочке бодряще желтели нарезанные аккуратно дольки лимона. Хм, вспомнился отчего-то Воланд из «Мастера и Маргариты», который подсовывал директору варьете в подобном состоянии запотевшую рюмку водки, хрусткий огурчик и паюсную игру. Я глянула на бабушку Алико. Она, конечно, женщина была солидная, но совсем не из воландовской группировки. Вон как по-доброму улыбается. Даже с сочувствием.
— Крепкий кофе поможет, Кати. Выпей, — сказала она.
И я послушалась. Потянулась к полупрозрачной фарфоровой чашечке и вдруг опомнилась: ой, а в чём я? В одежде спала?!
Глянула на себя и, обнаружив лифчик и полоску голого тела, дёрнулась прикрыться. Хлюп, и пятно чёрного кофе расползлось коричневым разводом на белом пододеяльнике. Ну какая же я неловкая! А бельё явно дорогое…
Во рту пересохло.
— Я сейчас застираю…
— Вай, пусть! Отбеливатель есть и горничная, — махнула рукой бабушка Алико. — Садись. Пей кофе.
— Но… прости, бабушка, я не хотела… честно, я… — при этом я пыталась поставить кофе обратно на блюдце, чуть не перевернула его, разбрызгала каплями кофе мраморную столешницу. Выронила одеяло, выставив напоказ еще и трусы, залилась краской, бормоча извинения и растерялась окончательно.
— Стоп! Сядь, Кати! — вдруг скомандовала по-генеральски бабушка Алико и ткнула указующим перстом на кровать.
Я моргнула. И замерла, как сурикат, лишь напоследок успев прикрыться пододеяльником. На внезапно грозном лице моей новоиспеченной бабушки, больше похожей на хорошо питающуюся царицу Тамару в летах, вновь появилась улыбка.
— Спокойно, Кати. Торопиться не надо.
Я кивнула.
— Простите, бабушка.
— Сердце мой, мы же договорились, что ты мне на «ты» говоришь.
— Да… — вздохнула я, повесив раскалывающуюся голову. Вспомнились треснувшие тонкие бокалы от моих вокализов. Как я ещё случайно не разнесла колонны в холле? Хотя, кто знает, что в том тёмном провале моей памяти, возможно руины и оглохший дедушка Вахтанг?
Бабушка достала откуда-то салфетку, вытерла пятна от кофе на столике, поставила ровно мою чашечку и подлила ещё из кофейника.
— Пей, сердце мой.
— Спасибо. — Но чашку в руки не взяла. Опять пролью.
— Ты что, маленький, расстроился?
Я мотнула головой и виновато улыбнулась. Бабушка Алико поднялась с кресла, слегка кряхтя. Взяла кофейник, подошла к изножию кровати. И вылила всё на матрас. Я отпрянула и вытаращилась на неё:
— Бабушка?!
Она весело махнула рукой:
— Давай сюда тоже свой чашка лей.
— Ой, зачем?!
— Ещё мой девочка из-за пятна будет расстроенный! Такой ерунда, вайме, а ты плакать!
— Я не плакать, — ответила я, ещё оторопев, но чувствуя, как что-то тяжелое из груди постепенно расходится.
— Почти. Я не глупый, хоть и говорить с акцентом. Вижу всё, — ответила бабушка и подмигнула: — Лей, давай, девочка! Можешь и чашку разбить.
— Совсем?! — удивилась я.
— Совсем. На маленький такой, маленький черепки!
Я даже рот открыла, совершенно изумившись, а потом глупо хихикнула:
— Жалко, красивая чашка.
— Тогда лей.
— Не могу…
— Почему? Рука болит?
— Это невежливо. И не интеллигентно.
— Вах! — воздела руки к потолку бабушка Алико. — Ты говоришь, что твой старый бабушка, мать твоего отца, невежливый?!
— Н-нет. Не обижайся, бабушка, это всё я! Я такая неловкая!
Бабушка подняла вверх указательный палец, слегка завернув руку, словно хотела просверлить потолок. Потом отошла к двери и распорядилась о чем-то на грузинском. Подошла ко мне решительно, как тихоходный танк, вручила в пальцы чашку и ткнула пальцем в постель.
— Лей, дорогой. Матрас тоже не жалко. У меня еще есть.
— А кровать?
— И кровать есть. Что нам тот кровать?!
Я растерялась, от принятия важного решения меня спасла пожилая женщина в платке и длинном платье, словно из фильмов Данелии. Она с грохотом втиснулась в дверной проём объёмным задом. Потом развернулась, довольная, краснощёкая, и оказалось что у неё в руках поднос с ещё одним кофейником. И вином в кувшине. Бабушка забрала у неё поднос и выпроводила гортанно. Женщина кивнула и скрылась, плотно прикрыв дверь.
— Ну что, сердце мой, пить будешь или лить? — опять подмигнула бабушка на чашку в моих руках.
Её глаза лукаво светились, словно искорками, которые высекали дьяволята. Это было заразительно. И незаметно мои губы сами растянулись в улыбку. Я отхлебнула крепкого кофе, завернулась в ещё живое одеяло. Бабушка Алико подмигнула снова, подначивая. Показала жестом и рассмеялась. Ну, я и вылила остаток кофе на матрас. Одному Богу известно, на чём я потом спать буду…
— Давай ещё!
Бабушка подлила мне кофе в чашку. И себе. Мы отхлебнули одновременно. И потом одновременно плеснули на матрас остаток. Я смущенно, она довольно, как рыба-кит. Кофейные разводы на матрасе изобразили загадочный рисунок. Я прыснула тихонько, поджимая под себя от смущения ноги:
— Гадать можно на кофейной гуще.
— Вах, и правда! Ну расскажи, сердце мой, что ты там видишь? — смеясь, потянулась вперёд бабушка Алико так, что я почувствовала её дыхание над ухом.
Я закусила губу, чувствуя, как от хорошего кофе в голове успокаивается артиллерия. На душе расходились тучи и посветлело. В кофейных пятнах на белом четко вырисовывалась полная фигура в длинном платье.
— Тебя, — улыбнулась я.
Бабушка без долгих слов обняла меня, и окутала своим домашним теплом с запахом вина, пряников и французских духов. Чмокнула меня в макушку.
— Мой маленький Кати! Меня… Вах…
Кажется, она растрогалась. Я тоже обняла её. Она прижала меня к себе ещё крепче, а потом отстранила и заглянула в глаза, добрая, лукавая, большеносая, но вдруг родная. Разве бывает так сразу?!
— Кати, сердце мой, вот что тебе скажу, только ты немножко не обижайся: пятна эти все — что птичка накакал, невежливо, но правда! И интеллигентность, как ты говоришь, тоже птичкино дело. Главное, чтоб ты улыбался! Вот как сейчас. Чтоб сидел радостный и глазками сиял. Твоя папа маленький один раз сарай поджег. Думаешь, я его меньше любить стал?
Она заглянула мне в глаза.
— Нет? — удивленно спросила я.
— Нет. Он и собака во дворе в радугу покрасил, а я что? Тоже любил. И в школе директору на голову ведро воды вылил. И по всем выпускникам школы из шланга прошелся. Фанта раздобыл и душ устроил. Хорошо, не шампанский! А немного раньше мороджено всей улица купил из маминой заначка.
— Ого!
— Ого-гого, — кивнула бабушка Алико. — Твой папа весёлый был. Дедушка веселый был. И я веселый. Штука шутить всякий можем. И ты шути. Балуйся. А то кровь свернётся, скучный станет. А про меня не волнуйся немножко! Свой родной всё равно любишь.
— Но ты же меня совсем не знаешь…
— А зачем тебя знать, если сердце говорит? Вон ты на меня глазками Жориковыми смотришь, и сердцу тепло. Так что, Кати, не бойся шутка делать, ошибка, пятно всякий. Туда-сюда, всё проходит, а только в сердце остается правильно. Хорошо, Кати? Ты меня понял?
Как же мне радостно стало от её слов! Непривычно, просторно. Словно кто-то открыл в душе дверь из тёмного чуланчика, а там целый дом, светлый, солнечный, и весь мой. Может, это и называется свобода?
Бабушка осмотрела меня ещё раз и сказала:
— Юбка тебе Нани зашил. Вон на стуле висит. Блузка постирал, погладил. Потом ещё много новый купим.
— Да, я как раз хотела попросить в магазин съездить. У меня зарплата с собой.
— У меня тоже, — кивнула бабушка. — Такой большой зарплата, вах! Только пойдём сначала кушать немножко. Всё равно показ мод только в среду. Бадри нас отвезёт, уже вызвался. А пока хачапури-мачапури всякий скушаем, потом гости будут.
— Опять гости?! — ахнула я.
— А как же? Тётя Виола и муж её Сурик, армянин он, а она та ещё трещотка. Сыновья их с жёнами; Серго, Васо, Иракли, Отар, Вано… — и пошли имена вереницей.
Когда-нибудь я их запомню. Сначала запишу — хорошо бы обзавестись фотографиями. Но не сегодня. Сегодня у меня по расписанию свобода и кофе в постель. В буквальном смысле. Чёрт, а мне понравилось!
Я отхлебнула бодрящий остаток из кофейной чашки. Вкуснота! А потом выплеснула на несчастный матрас гущу, чувствуя себя потрясающе неприличной. Бабушка рассмеялась счастливо, будто только и ждала этого и захлопала в ладоши. Я тоже хихикнула. Хорошо, наверное, было быть моим папой? Не знаю, но мне уж точно сейчас хорошо!
